Последний современник

Вы дамы ждете
   к королю,
на стуле
   храп бульдога.
– Володя, хочешь
   тюрлю-лю,
конечно,
   если много!

А Лиля Юрьевна:
   – Зачем?
– Чтобы на всех
   хватило.
На Гендриковском,
   между тем,
в снегу
   хрипит квартира,

В морозах топчется Москва,
Замоскворечье,
   ругань…
Звонок.
   Пружиня на носках
и потирая руки,
   вошел Асеев:
      – Драсси, драссссь…
И сел у самовара.
С мажонгом,
   Родченкой,
      борясь,
в сенях стоит
   Варвара.
И как в кают-компании,
   в морозный
      снежный шторм –
свистит Москва
   кабанья
в щелях
   сосновых штор.
Москва
   в шевре и юфти,
бредут,
   молчат,
      поют…
– Где Ося?
   – Спит в каюте,
в одной
   из трех кают…

Бредет мороз
   по Трубной,
небо Москвы
   в рядне.
Кончается!

     Не трудно
сделать жизнь
     значительно трудней…

Колонный зал,
   как был,
      и мертв,
и глуховат,
   как прежде.
Москва –
   огромный натюрморт,
в морщинах
   древних трещин.

Музей –
   где жить –
      не продохнуть,
где все углы
   в таблицах,
а рупор тянется
   к окну
и шорохом
   теплится!

Тверже шаг держи колонна,
   в даль смотри,
слушай песню батальона,
   ать, два, три,
шаг второго батальо…
второго батальона
помни точно, брат, второго
   ать, два, три

Другая черная змея
шипит какой-то вальс.
Быть может, где нибудь моя
пластинка завалялась?
Хотя б обломок голоса!
На крайней этажерке
ищу, дрожу (от холода?)
нашел – «Kirsanofs Werke»

За горло ручки заводной!
(Одесса… Море… Детство…)
Тупа иголка! За одной
другую!
   Наконец то
звук заворочался в тюрьме,
и нет на мне лица –

   «Мери-наездница,
      у крыльца
   с лошади треснется
      цаца!»

Врешь, пластинка! Читал не так,
это чужая глотка.
Моя манера не понятa –
нужно легко и лётко.

Нужен звон, а не мертвый лоск,
который не уцелеет, –
чтобы после стихов жилось
выше и веселее.

Я докажу, то что сказал,
не дамся гнилью в растрату –
сегодня полон Колонный зал,
я выхожу на эстраду.

В Колонном зале
   тишь,
и даже мухи
   стихли.
Ни лиц, ни стульев,
   лишь
на полках спят
   пластинки.