До сапог до своих Михаил в этот раз так и не добрался. Сначала он почему-то зашел в кладовку. Зашел – и в глазах потемнело: почти половина ящика была бессовестно разграблена. До сапог ли тут было? Михаил подхватил полегчавший ящик и кинулся обратно: пока оставалось что спасать, надо было спасать, через минуту могло не остаться и этого.
В бане он долго отводил душу – матерился. Ясно как день, что бутылки перепрятали свои, но от этого не легче было вызволить их обратно. Не тот сейчас выходил случай, чтобы можно было приставать с ножом к горлу: отдавайте, и все. Водку вчера брали по другой причине и брали на общие деньги. Конечно, у мужиков на нее прав больше, на то они и мужики, но это только у трезвых есть права, а у пьяных они вечно под сомнением. Так что приходилось делать вид, будто ничего не произошло, все на своих местах, и оглядеться, выждать удобный момент.
Они только распочали новую бутылку, как явилась заплаканная Нинка и с порога заявила:
– Мамка нехорошая.
– Твою мамку повесить мало, – отозвался еще не остывший от злости Михаил.
– Давай, папка, повесим ее и поглядим.
– У меня-то бы не заржавело, да сильно много чести ей будет.
– А что она тебе сделала? – спросил у Нинки Илья.
– Да-а. Она говорит, что это я хлеб украла. Сама ниче не видала, а сама говорит, что видала.
– Это она тебя на понт берет. Не соглашайся, – предупредил Михаил.
– Я и так. Я говорю: спроси хоть у папки, хоть у дяди Ильи.
– А вот это ты зря. На нас не надо было показывать. Понимать должна, что у нас там сейчас никакого авторитету. Без пользы. Тут ты не сообразила.
– Она нехорошая, – набычилась Нинка.
– Ну так что говорить. У меня к ней претензии, может, побольше твоих.
– Она про вас говорит, что вы загуляли. И говорит, что теперь надолго, – докладывала Нинка. – А про тебя, папка, говорит, что ты пьянчужка, больше никто, и что это ты во всем виноват.
– Ишь что при девчонке болтают, – с горькой укоризной покачал головой Михаил. – Никакого понятия: можно, нельзя… А ты не слушай, – потребовал он от Нинки. – Они там наговорят. Кому ты веришь: нам или им?
– Вам.
– То-то. Нас держись, с нами не пропадешь. А их не слушай.
Мужики снова принялись за бутылку. Нинка, приободренная отцом, терлась тут же, брала у него стакан с водкой, нюхала и фыркала, потом нюхала пустой стакан и тоже фыркала, как ровня лезла в разговоры и зорко следила за тем, как убывает в бутылке, подбивая мужиков наливать побольше. Михаил жалел ее, не гнал от себя. И, как вышло, правильно делал.
Нинка спросила:
– Папка, а невылитые бутылки в магазине принимают, нет? – Ей пришлось задавать этот вопрос раза три или четыре, потому что Михаил разговаривал с Ильей и ему было не до Нинкиных глупостей.
– Это какие-такие невылитые? – отозвался наконец он.
– Ну, которые не выливаются. Я их выливала, а они не выливаются.
– Что ты из них, интересно, выливала? – Михаил говорил еще туда-сюда.
– А вино.
– Какое вино?
– Пускай не говорит на меня, что это я хлеб украла. Не видала, и пускай не говорит.
– А какое вино ты выливала? – Михаил нагнулся над Нинкой и держал ее в руках, но держал осторожно, ласково, чтобы не вспугнуть.
– Какое, какое! Такое. В бутылках. Только бутылки никак не открываются.
– Где ты их взяла? – спрашивал Михаил и переглядывался с Ильей.
Нинка и не собиралась ничего скрывать, к отцу у нее было сегодня полное расположение.
– Ты мне сам дал, – рассказывала она. – А у нее я сама взяла. Не будет говорить на меня. Не видала – и не говори.
– Так. А где сейчас эти бутылки, которые ты у нее взяла?
– А в муке.
– Где?
– В муке. Они в кладовке спрятанные стояли. Это она их спрятала. Она думала, я не найду, а я вперед ее нашла. Там такая клетка есть, они в клетке стояли. Там еще есть.
– Понятно, – крякнул Михаил. – Все теперь понятно. Не выливаются, говоришь? А ведь вылила бы, – простонал он. – Ты куда их выливала-то? На пол, что ли? – Он спрашивал и жмурился от боли, представляя, как водка, будто какое-нибудь пойло, выплеснутая на пол, впитывается в дерево.
– Нет. Я в муку хотела. Чтоб она мокро не увидала.
Больше Михаил не в силах был играть в жмурки. Грозя Нинке подрагивающим пальцем, он потребовал:
– Чтоб об этих бутылках ни одна душа не узнала. Поняла?
– Поняла.
– Чтоб ни одна душа не узнала, – застряло у Михаила. – Поняла?
– Поняла.
– А то смотри. Скажешь – ой плохо будет.
– Их невылитые все равно не принимают, – попытался смягчить Михаилову суровость Илья.
– Их и вылитые не принимают. Их выпитые принимают. Поняла?