«Па-а-апка!» — завопили за поворотом. Голоса детей резали слух, как нож по стеклу.
Андрей замер. Пальцы сами сомкнулись на амулете — медном образке Богородицы, выпавшем из купеческого кармана. Лик Марии стёрся от времени, но глаза всё ещё смотрели с укором.
— Молчи, — буркнул он, швыряя образок в кусты.
Купец дернулся в последней судороге. Его рука, с бриллиантовым перстнем на указательном пальце, дёрнулась к Андрею — то ли благословляя, то ли проклиная.
Дети замолчали. Только ветер шуршал в кронах, роняя шишки на окровавленные камни.
Андрей поднял мешочек монет. Серебро звенело, как кости, высыпаемые из могилы. Где-то за спиной заржала лошадь, увозя детские всхлипы прочь от этой поляны — туда, где ещё оставалось место для невинности.
Он так и не посмотрел в ту сторону.
«Цена друга»
Васька приполз на закате, когда солнце висело над лесом, как вырванный глаз. Его тень, кривая и прерывистая, плясала по земле, повторяя судороги раненого тела. Они знали друг друга с тех пор, как научились держать ножи: вместе драли кору с берёз для дымокуров, вместе били первую лисицу, вместе делили последнюю краюху чёрного хлеба, крошки которого застревали в щелях между зубов, напоминая о голоде.
Теперь Васька лежал в пыли у порога, цепляясь окровавленными пальцами за щели между брёвнами. Рана на боку зияла, как второе горло — рваное, сине-багровое, с белыми краями, где виднелись осколки рёбер. Его рубаха, когда-то синяя, как васильки, теперь почернела от крови, слипшись с кожей в единую корку.
«Брат... воды...» — выдохнул он, и изо рта выплеснулась алая пена.
Андрей стоял над ним, сжимая в руке кожаный бурдюк. За его спиной, у ворот, тень всадника растягивалась по земле, рогатый шлем отбрасывал причудливые очертания, будто сам дьявол пришёл торговаться. Монгол сидел неподвижно, плеть из сплетённых сухожилий свисала с его запястья, как мёртвая змея.
— Конь, — сказал всадник на ломаном языке, указывая кнутовищем на своего скакуна.
Жеребец бил копытом, вздымая облака пыли. Его мышцы играли под блестящей шкурой, как вода под лунным светом. Грива, заплетённая в косички с серебряными нитями, звенела при каждом движении.
Андрей посмотрел на Ваську. Тот улыбался сквозь боль, думая, что друг шутит. Его пальцы дрожали, пытаясь достать из-за пазухи смятый кусок ткани — когда-то белый платок с вышитыми инициалами, подарок матери Андрея.
— Берите, — кивнул Андрей, отводя взгляд.
Васька захихикал — хриплый, сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип зайца. Потом понял. Его глаза, всегда такие ясные, будто вымытые дождём, расширились.
— Нет... брат... мы же... — он захлебнулся кровью, когда монголы в железных рукавицах вцепились в его волосы.
Андрей не смотрел, как волокут друга. Он гладил шею коня, чувствуя под пальцами пульсацию жил. Животное фыркало, бросая на него взгляд — огромные чёрные глаза, пустые, как зимние озёра. В их глубине отражались пожары: церкви, избы, амбары — всё, что осталось от их мира.
Конь стоял у хижины весь месяц. Жевал сено, которое Андрей воровал у соседей, и смотрел. Всегда смотрел. Когда Андрей точил топор — отражение стали прыгало в зрачках животного. Когда пил водку, пытаясь заглушить голос Васьки, звучащий в голове — в глазах коня дрожали языки пламени. Даже ночью, сквозь дырявую крышу, лунный свет ловил этот взгляд — немой укор, застывший между ресницами.
Однажды утром Андрей нашёл коня мёртвым. Он лежал на боку, вздувшийся живот подпирал скрюченные ноги. Из открытого рта свисал язык, покрытый сизыми пятнами. В глазах, теперь мутных, всё ещё плясали отражения — последний костёр, в котором Андрей сжёг труп, чтобы не нюхать гниль.
Но Васькины крики так и остались в хижине. Они выли в щелях между брёвен, скрипели половицами, шептались с ветром в печной трубе. Особенно громко — по ночам, когда ржавый топор на стене начинал звенеть сам по себе.
«Испытание огнём»
Церковь вспыхнула, как божественная искра, упавшая в сухой хворост. Старые брёвна, столетиями впитывавшие воск свечей и шёпот молитв, задымились сизым чадом, будто само время внутри них загорелось. Огонь лизал стены жадными языками, оставляя на бревнах чёрные подтёки, похожие на строки запретного псалма.
Андрей прислонился к шершавой коре сосны, ощущая, как смола прилипает к его спине. Ветер гнал пламя вверх, к куполам, где позолоченные кресты начали корчиться от жара. Позолота пузырилась, стекая вниз золотыми слезами, а лики святых на фресках обугливались, обнажая каменные черепа под слоем краски.