— Зачем? — выкрикнула она, царапая глиняный пол, будто хотела докопаться до сына. — Он всё равно там... в холоде... один!
Софья молча прижала ладонь к её груди — золотые нити вплелись в разбитое сердце, затягивая трещины, как паук чинит паутину. Но дыра, оставленная смертью сына, осталась: пустая, чёрная, как вход в колодец.
В другой деревне старик сидел у печи, его глаза — мутные, как замёрзшие лужицы — смотрели в никуда. Слепота пришла не от болезни, а от слёз: внук, единственный свет в его жизни, ушёл в город и не вернулся. Софья положила на веки старика лист подорожника, пропитанный росой с райских лугов.
— Видишь? — прошептала она.
Старик ахнул. Первым, что он увидел, стал внук — худой, с глазами волчонка — копающийся в сундуке. Мальчишка вытащил последний каравай, прижал к груди, обернулся... и застыл, встретив взгляд деда.
— Лучше б я ослеп снова... — старик уронил голову на руки, а золотые нити на мизинце Софьи истончились, как паутина под дождём.
Тем временем печать на руке Андрея чернела, впитывая души. Каждая подпись на договоре оставляла на его коже шрам в виде цифры — они ползли по предплечью, как чёрные жуки. Золотые нити Софьи, некогда яркие, теперь тускнели, превращаясь в серые волокна.
В Аду бесы сгрудились у кипящих котлов, перешёптываясь: «Сколько осталось?». В Раю ангелы листали свитки, где строки мерцали, как огни на потухающем небосклоне. Миры замерли, наблюдая, как двое смертных, связанных незримой нитью, тянут чаши весов в бездну — туда, где рождается третий путь.
Глава 5. Месть или прощение? Битва за Карину.
Избушка Карины стояла на краю леса, как забытая богом рана — гниющая, покрытая струпьями мха и лишайника. Её стены, сложенные из брёвен, почерневших от времени и печалей, скрипели на ветру, перекликаясь с вороньим карканьем. Стекло в единственном окошке давно треснуло, заклеено желтой берестой, что шелестела, словно шептала проклятия. По ночам, когда луна заглядывала в щели между венцами, тени от сучьев танцевали на стенах, как пляски нечисти на поминках по утраченному покою.
В красном углу, под иконой Святителя Николая, чей лик закоптел от дыма лучины, висел нож. Не простой — свадебный подарок мужа. Рукоять из карельской берёзы, украшенная резьбой в виде волн (он был рыбаком до того, как стал лесником), лезвие — узкое, гибкое, отполированное до зеркального блеска. Теперь клинок тускнел, покрываясь ржавыми пятнами, будто плакал кровавыми слезами. Карина вплела его в свою косу — тяжелый, холодный узел у затылка. Каждый вечер, расчесывая волосы гребешком из оленьего рога, она ощущала, как металл цепляется за пряди, напоминая о клятве: «Отомщу».
Разбойники пришли в полнолуние — чёрные тени на фоне серебристого снега. Их было трое: один с луком, тетива которого визжала, как нечистый дух, двое других — с топорами, тусклыми от прошлых злодеяний.
— Серебро, женщина! — рычал предводитель, ломая дверь ударом сапога. — Где прячешь?
Муж, Игнат, толкнул сынишку Мишку за печь. Мальчик, семи лет от роду, прижал к груди деревянного конька — игрушку, вырезанную отцом.
— Нет у нас серебра, — глухо ответил Игнат, хватая топор со стены.
Стрела вонзилась ему в горло прежде, чем он успел замахнуться. Кровь брызнула на берёзовый стол, на иконку, на лицо Мишки, выглянувшего из-за печи. Второй разбойник, смеясь, метнул топор — железо прошило мальчишку насквозь, пригвоздив к бревенчатой стене. Конёк выпал из ослабевших пальцев, покатившись к ногам матери, застывшей в дверном проёме с вёдрами воды.
Карина нашла их утром. Игнат лежал, вцепившись в топорище — он так и не успел его поднять. Мишка, с глазами, широко распахнутыми от удивления, всё ещё сжимал в окровавленной ладошке деревянную игрушку. Она подобрала конька — на спине у него виднелся зазубренный шрам от топора.
Теперь по ночам Карина выходила на крыльцо, задрав голову к луне. Её коса с ножом отбрасывала на снег длинную тень, похожую на виселицу.
— Пусть их души горят! — шептала она, сжимая конька так, что щепки впивались в ладонь. — Пусть кричат, как кричал Мишка, когда железо рвало его плоть!
Лес молчал в ответ. Только ветер шуршал в верхушках сосен, унося обеты мести в чёрную пасть декабрьской ночи.