Андрей пришёл с дождём, который струился по его плащу, как слёзы небес. Чёрная ткань сливалась с сумерками, делая его силуэт размытым, будто тень, оторвавшаяся от земли. Капли скатывались с края капюшона, падая на порог избушки с тихим шлепком, словно счётчик, отсчитывающий секунды до выбора. Его глаза, серые и холодные, блестели в полумраке, как отполированный булат, готовый вонзиться в душу.
Он развернул пергамент с медлительностью палача, поднимающего топор. Кожаный свиток был испещрён письменами — не буквами, а рубцами, будто кто-то выжег на нём шрамы ножом. Строки пульсировали, как вены, обнажая имена: «Гришка Кривой… Лёха Беззубый…» — каждое имя вспыхивало алым, словно рана под лунным светом.
— Подпиши, — сказал Андрей, и его голос звучал как шелест высохших листьев под сапогом. — Отведу тебя к ним. Твоя рука вонзит нож. Твои глаза увидят, как их глотки наполнятся кровью вместо проклятий.
Он протянул перо. Выточенное из чёрного рога, оно было увенчано резной головой демона с пустыми глазницами. Карина взяла его, и холод пронзил пальцы, будто она схватила сосульку. Перо коснулось пергамента — и бумага задымилась, впитывая чернила, густые и тёмные, как её горечь. Подпись расплылась кровавым пятном, превратившись в паука, который полз к краю свитка.
— А после? — спросила Карина, сжимая в косе нож. Лезвие дрогнуло, будто чувствуя близость жертв.
Андрей усмехнулся. Его губы изогнулись, как щель между мирами, а в голосе заскрипели петли адских врат.
— Ад? — Он сделал шаг вперёд, и тень от капюшона накрыла Карину, как саван. — Ты уже мертва. Живёшь лишь местью, а это и есть преисподняя.
За окном дождь усилился. Вода стекала по желтой бересте, рисуя на стекле лица её сына и мужа — их губы шевелились беззвучно, глаза умоляли. В очаге потрескивали угли, бросая алые блики на пергамент. Кровь от подписи вползла на палец Карины, оставляя метку — чёрный треугольник, как у Андрея, но меньше, словно осколок его печати.
Он исчез, растворившись в дождевой завесе. Только пергамент остался на столе, свёрнутый в трубку, перетянутую жилой. Карина поднесла его к огню — шрамы-буквы зашевелились, завыв тонким голосом: «Иди.… Иди…»
Она посмотрела на нож в косе. Лезвие отражало не её лицо, а три фигуры у лесного озера — разбойники пили самогон, смеясь над воспоминанием о «лесной дикарке». Карина сжала рукоять. Ад начался уже сейчас.
Софья пришла с закатом, когда солнце, как раскалённая монета, закатилось за лесную чащу. Её серый плащ, сотканный из тумана и пепла, колыхался вокруг фигуры, словно живое облако. Поясом служила верёвка с узлами — каждый узел хранил обрывки молитв: «спаси», «сохрани», «помилуй», вышитые серебряной нитью. На груди поблёскивал амулет — высушенный цветок бессмертника, вплетённый в медную оправу.
Она остановилась на пороге, не переступая черты. Глаза её, серые и глубокие, светились изнутри, как угли, прикрытые слоем пепла — готовые вспыхнуть при первом дуновении правды.
— Твои мальчики ждут, — голос Софьи был тише шелеста листьев, но отчётлив, как удар колокола в тишине.
Карина, сжимая в руке нож из косы, сделала шаг назад. Тень от лезвия легла на пол, похожая на виселицу.
Софья раскрыла ладони. В них забилось пламя — не огонь, а сгусток солнечного света, пойманный в ловушку из воздуха. Внутри него танцевали искры, складываясь в лица:
— Игнат улыбался своей тихой улыбкой, какой встречал Карину с рыбалки — с ершом в лукошке и веткой черёмухи за пазухой.
— Мишка махал деревянным коньком, чьи ноги были обожжены топором. Но теперь игрушка целая, а в глазах мальчика — не страх, а восторг, будто он скакал на настоящем жеребце по райским лугам.
Избушка наполнилась запахом хвои и мёда — ароматами, которые Карина не чувствовала с тех пор, как потеряла их. Даже печь, давно остывшая, вдруг потрескалась от тепла, и в щели пробились золотистые лучики.
— В раю нет слёз, — продолжила Софья, и пламя в её руках пульсировало в такт словам. — Но есть тишина после бури. Покой, где раны становятся шрамами, а не язвами.
Карина протянула руку к свету. Пальцы коснулись тепла, и она вдруг увидела:
— Мужа, сидящего под яблоней, что цвела даже зимой.
— Сына, бегущего по полю, где вместо сорняков росли колокольчики.