На дне, как жемчужины в раковине, лежали слезы. Те самые, что были пролиты при жизни, но так и не были услышаны. Теперь они навеки застыли в черной смоле, образуя причудливые узоры, которые никто уже не мог разглядеть
Грешники барахтались в этой жиже, словно рыбы, выброшенные на берег во время отлива. Их тела, когда-то крепкие или мягкие, полные жизни, теперь представляли собой жалкое зрелище — кожа, натянутая на выпирающие кости, покрытая гноящимися язвами, которые лопались при каждом движении, сочась черной сукровицей. Ребра торчали наружу, будто пытаясь разорвать истончившуюся плоть, суставы были вывернуты под неестественными углами, создавая карикатурные позы, в которых ни один живой человек не смог бы находиться и минуты.
Черные скалы, о которые они бились, были отполированы до зеркального блеска бесчисленными ударами. Их острые грани впивались в тела, разрезая кожу, как бритва, но крови не было — только густая, тягучая смола сочилась из ран, смешиваясь с речной жижей. Каждый новый удар приносил всплеск боли, настолько острой, что хотелось кричать, но крики застревали в горле, превращаясь в хриплые всхлипы.
И все же они не могли остановиться.
Их движения были механическими, лишенными всякого смысла, кроме одного — бесконечного повторения своих грехов. Вор, который при жизни крал у нищих, теперь хватал пустые воздух дрожащими пальцами, роняя несуществующие монеты в смолу. Лжец, чей язык когда-то плел изощренные сети обмана, теперь шевелил губами, издавая лишь бессвязные звуки, которые тут же тонули в общем гуле. Предатель, продавший друзей за горсть серебра, теперь обнимал воздух, пытаясь найти того, кого уже никогда не вернет.
Это было похоже на заезженную пластинку, застрявшую на самой страшной ноте их жизни — той, где боль, стыд и отчаяние сливались воедино. Они снова и снова проживали тот момент, когда сделали роковой выбор, когда переступили последнюю черту, когда стало уже неважно, что было до и что будет после.
А вокруг стоял смрад — смесь гниющей плоти, жженой серы и чего-то еще, чего не описать словами. Он въедался в кожу, пропитывал легкие, становился частью самого существа. Даже если бы они смогли выбраться отсюда, этот запах преследовал бы их вечно, напоминая о том, что нет прощения, нет искупления, нет конца.
Только вечное возвращение.
Только боль.
Только тьма.
Пьяницы, ползали на четвереньках, облизывая треснувшие бочки, выискивая хоть каплю, хоть намек на то, что когда-то притупляло их разум и давало иллюзию покоя. Они ползали на четвереньках, как животные, их спины выгнулись под невидимой тяжестью, пальцы впивались в липкую землю, оставляя кровавые борозды на черной смоле. Бочки, разбросанные вдоль берега, были пусты — их днища прогнили, обручи покрылись ржавчиной, дерево рассохлось и потрескалось, но пьяницы, все равно облизывали их, выискивая хоть каплю, хоть намек на то, что когда-то давало им забвение.
Их языки, покрытые язвами и трещинами, скользили по шершавому дереву, оставляя за собой кровавые следы. Они лизали, жадно, отчаянно, как собаки, слизывающие последние капли из разбитой миски. Но вместо вина, вместо огненного глотка, который когда-то сжигал горло и туманил разум, они чувствовали лишь горький пепел — пепел их собственных жизней, пепел тех, кого они предали, тех, кого оставили умирать в одиночестве, пока сами прятались в хмельном угаре.
Иногда им мерещился вкус.
Сладковатый, обманчивый, как воспоминание о первом глотке вина в юности, когда мир казался проще, а боль — дальше. Их глаза закатывались, губы судорожно сжимали края бочки, и они начинали лизать яростнее, быстрее, глубже, пока дерево не стирало их языки в кровавую массу. Но даже тогда, даже когда от языка оставались лишь клочья мяса, их рты продолжали двигаться — челюсти сжимались и разжимались, губы шептали названия напитков, которых здесь никогда не было и не будет.
Жажда была сильнее боли.
Сильнее разума.
Сильнее самой смерти.
Они не могли остановиться.
Они не хотели останавливаться.