Потому что в аду нет будущего. Здесь есть только бесконечное возвращение в прошлое. И с каждым таким возвращением - новое понимание того, что уже ничего нельзя изменить. Никогда.
Вот купец сидел за столом, уставленным яствами, которые никто не мог есть. Его пальцы дрожали, обхватывая серебряную чашу – точную копию той, что он подал брату в роковой вечер. Вино в ней плескалось, густое, как кровь, испуская сладковатый запах миндаля.
— "Выпей, брат, за наше процветание", — звучал в голове его собственный голос, тот самый, что произнес эти слова много лет назад.
Он подносил чашу к губам.
Губы обжигало.
Яд лился в горло, как расплавленное стекло. Он чувствовал, как слизистая пузырится, как мышцы сводит судорогой, как язык распухает, перекрывая дыхание. Но смерть не приходила – только боль, острая, ясная, бесконечная.
А потом – все сначала.
Девушка стояла перед зеркалом в оправе из черного дерева. Когда-то она любовалась в нем своим лицом – безупречным, как у куклы, что мастерил ей отец.
Теперь отражение менялось.
Сначала по щекам поползли красные пятна. Потом кожа начала трескаться, обнажая розовую мышечную ткань. Волосы серели, истончались, выпадали прядями, оседая на плечах белыми червячками.
— "Он беден, – шептали ее губы, повторяя старые слова. – А этот старик даст мне все".
Она пыталась закрыть глаза, но веки слипались в кровавые корки.
Приходилось смотреть.
Воин бежал по полю боя, где никто не сражался. Тени солдат стояли неподвижно, наблюдая.
В руке – меч.
В спине – холодок предчувствия.
Он знал, что сейчас обернется и увидит его – того, кого назвал братом. Увидит улыбку, которая обернется гримасой ужаса.
Лезвие вонзалось между лопаток.
Он чувствовал, как сталь разрывает плоть – свою плоть. Как ребро трескается под нажимом. Как лезвие скребет по позвонку.
— "Зачем?" – хрипел он своим же голосом.
— "Ты знаешь зачем", – отвечала тень.
И снова – удар.
Ад не был наказанием.
Он был зеркалом.
Он показывал им не то, чего они боялись, а то, что они сами сделали с другими.
Купец чувствовал именно ту боль, что испытывал его брат.
Девушка видела то самое отвращение, что читала в глазах брошенного возлюбленного.
Воин в точности ощущал предательство, которое преподнес товарищу.
Не было милосердия.
Не было забвения.
Только, правда –
— Жгучая
— Неудобная
— Вечная
— И неотвратимая, как удар собственного ножа в спину.
Рай
Он висел в пустоте, как замерзшая слеза Бога — огромный, хрупкий, пронизанный миллионами граней, каждая из которых отражала иное измерение совершенства. Его свет не был теплым сиянием, а скорее отсутствием тьмы, вырезанным алмазным резцом из ткани мироздания. Здесь небо не голубело — оно было голубизной, настолько пронзительной, что глаза слезились, пытаясь вместить эту холодную чистоту.
Облака, застывшие в идеальных завитках, напоминали взбитые сливки на пироге вечности. Они не плыли, не таяли, не меняли формы — лишь отражали свет, разбивая его на тысячи осколков. Если протянуть руку, казалось, пальцы коснутся стеклянной поверхности, но это была иллюзия. На самом деле до облаков оставались мили пустоты, наполненной колючим морозом, что пробирался под кожу, цеплялся за кости, вымораживая саму мысль о тепле.
Лучи.
Они не падали сверху, а рождались повсюду сразу — из кончиков травы, из тычинок цветов, из зрачков ангелов. Эти лезвия света резали пространство на аккуратные кубики, выставляя напоказ каждую деталь:
— Росу на идеально круглых листьях, которая никогда не испарялась;
— Пыльцу в форме микроскопических крестов, застывшую в воздухе;
— Волосы праведников, уложенные в безупречные пряди, будто их расчесал ветер, который здесь никогда не дул.