Первую кражу он совершил той же ночью — вытащил у спящего нищего мешочек с горохом. Горошины были червивые, но сладкие, как детство.
Первого убил через месяц — купца, который отказался дать "на прокорм". Тот смотрел на Андрея с презрением, пока топор не раскроил ему череп. Оказалось, под кафтаном у него были спрятаны лепешки с медом.
А потом пришли степняки.
Монголы платили серебром за сильных мужчин, железом — за женщин, медью — за детей. Андрей научился различать их речь: "кун" — раб, "джугур" — евнух, "мерген" — меткий стрелок. Он приводил пленных к их кострам, получал вожжи от коня и уходил, не оглядываясь на то, как новые хозяева примеряют ошейники на тех, с кем он еще вчера делил последнюю краюху хлеба.
Коней он менял на еду, оружие, иногда — на ночь с девкой из уцелевшего села. Но чаще оставлял себе. Лошади не предавали. Не спрашивали, откуда кровь на руках. Просто жевали сено, теплым боком согревая его по ночам, когда снились отец, сестренка и та зима, когда он еще верил, что в мире есть что-то кроме голода и железа.
Утро цеплялось за землю мокрыми клочьями тумана. Река — узкая, гнилая протока с берегами, изъеденными конскими копытами — лениво катила мутные воды. Андрей стоял на коленях у потрескавшегося корыта, вымывая из кольчуги кровь. Не свою. Сегодня.
Товарищ — если можно так назвать человека, с которым делишь котел и женщин, но никогда — взгляд — сидел у потухшего костра, перебирая добычу. Монетки звякали в его грязных ладонях, как зубы мертвеца в мешке.
— Доля твоя, — бросил он Андрею кожаный кошель.
Кошель упал в грязь с глухим хлопком. Пустой.
Андрей только вздохнул и потянулся за топором. Он знал этот ритуал.
Сталь блеснула в тумане, как серебряная рыба в мутной воде.
Удар пришел со спины — под левую лопатку, где кольчуга порвалась еще в прошлой стычке. Острое, почти нежное прикосновение, будто кто-то ткнул пальцем в старый шрам. Потом — жгучая волна, разлившаяся по ребрам.
Андрей упал лицом в воду.
На миг сквозь мутную воду он увидел свое отражение — бледное, с открытым ртом, с глазами, полными не гнева, а удивления. Как у отца тогда, у плетня...
Пузыри воздуха рвались из его рта к поверхности. Где-то сверху, сквозь толщу воды, доносился смех — хриплый, с присвистом.
Тьма сжимала виски.
Последней мыслью, проскользнувшей сквозь нарастающий холод, стало:
"Мать... пусть не узнает, что сын умер как скот на бойне... пусть думает, что пал в честном бою..."
Вода вошла в легкие.
Туман над рекой сомкнулся.
Где-то заржал конь.
А потом не стало ничего.
Софья. Новгород, 1265 год.
Дом её отца стоял в переулке, где воздух был густ от запахов сушёных трав и воска. Каждое утро Софья просыпалась под шёпот пучков душицы, шалфея и чабреца, качающихся под потолком, как языческие обереги. Отец, высокий и сухопарый, с бородой, заплетённой в две узкие косы, учил её не просто собирать, но слышать растения:
— Зверобой — не от тоски, а от тьмы в груди, что гложет сердце, будто червь яблоко. Собирай его на рассвете, когда роса ещё помнит сны земли.
— Подорожник — не просто для ран. Он учит кожу помнить, как быть целой.
— Полынь… — Тут он затихал, перебирая серебряный амулет на шее. — Её дым прогоняет не духов, а сомнения.
Резные ставни с синими птицами — работа деда-иконописца — скрипели на ветру, будто вели неторопливый разговор с рекой. Птицы эти казались живыми: когда солнце било в слюдяные окошки, их крылья отбрасывали бирюзовые блики на стены, покрытые узорами из сушёных васильков и тысячелистника. В углу, у печи, стоял улей-дуплянка. Пчёлы, ленивые от обилия мёда, гудели вполголоса, а их золотая пыльца смешивалась с дымком церковных свечей, которые мать Софы ставила перед иконой Параскевы Пятницы.
Девочка верила, что её руки — продолжение Божьей воли. Когда она накладывала повязку с толчёной корой на ожог соседскому мальчишке, ей чудилось, будто пальцы светятся теплом. Когда поила старуху Наталью отваром из мать-и-мачехи, слышала, как хрипы в груди старухи складываются в слова молитвы.
Но в тот год река Волхов принесла не только рыбу.
Сначала по городу поползли слухи: в Ладоге видели чёрные ладьи с красными парусами. Потом собаки завыли по ночам, выгрызая себе бока до крови. А однажды утром воздух стал липким, как отвар из крапивы, хотя стоял июль.