Мор пришёл тихо.
Сначала умерла соседская девочка — та самая, что бегала за Софьей, собирая цветы для кукол. Потом слег кузнец Андрей, выкрикивавший во сне слова на языке, похожем на финский. Мать Софы начала кашлять на Третий Спас — кровь на платке была ярче рябиновых кистей у алтаря.
Отец не спал ночами, растирая в ступе чеснок с можжевельником. Дым от полыни стоял в доме такой густой, что синие птицы на ставнях казались призраками. Но когда заболел младший брат Миша, трёхлетний карапуз с льняными кудрями, Софья впервые усомнилась:
— Может, зверобой не от тьмы? Может, полынь не от сомнений?
Мальчик горел три дня. На четвёртый его кожа покрылась чёрными пятнами, будто кто-то просыпал угли по тонкому пергаменту. Перед смертью он попросил:
— Сестра, спой про птичек… тех, синих…
Но когда Софья открыла ставни, чтобы впустить свет, птицы молчали. Только ветер шевелил засохшие пучки трав, роняя лепестки васильков на пол, где уже лежал маленький труп, пахнущий мёдом и гнилью.
Младший брат умер на рассвете, когда первые лучи солнца еще цеплялись за маковки церквей. Его маленькое тело, завернутое в вышитый рушник, лежало на лавке, как кукла из глины, забытая мастером у печи. Софья гладила его холодные кудри — они больше не шевелились от дыхания, не цеплялись за ее пальцы. В углу отец молол в ступе чеснок до кровавых мозолей, хотя все знали: это не поможет. Мать, сгорбившись у печи, кашляла так, будто внутри нее рвалась на части стая ворон.
Мать ушла тихо — просто перестала кашлять. Софья нашла ее утром с лицом в луже черной крови, пальцы вцепились в нательный крест так, что пришлось ломать суставы, чтобы освободить. Отец тогда бросил ступку, разбив ее о стену. Желтая кашица чеснока поползла по иконе Богородицы, застыв на Ее щеке, как гнойная слеза.
— Надо искать корень мандрагоры, — бормотал он, режа ножом собственные пальцы. — Говорят, он кричит, когда его вырвешь... Крик отгонит смерть...
Палец воспалился к вечеру. К утру рука отекла до локтя, став похожей на гнилую тыкву. Он умер, глядя в пустоту и шепча молитву на латыни, которой не знал.
Софья осталась одна.
Дом опустел, как скворечник зимой. Воздух, пропитанный, ароматами мяты и шалфея, теперь пах затхлостью раскрытой могилы. Корзина с сушеной мятой стояла у порога — отец собрал ее в последний Иванов день. Листья крошились в пальцах, осыпаясь серой пылью. Икона Спасителя в красном углу почернела от копоти, и Софья не могла смотреть на лик Христа без ярости: Его глаза казались закрытыми, будто Он спал, пока ее мир рушился.
Последний день начался с воя.
Сначала подумала — ветер. Но ветер не пахнет горелой шерстью. Выбежав во двор, она увидела дым, ползущий по улице клубами, будто небо сплевывало пепел. Где-то кричали: «Татары!» Где-то ржали кони.
Ребенок — лет пяти, в порванной рубахе — прижимался к горящей повозке. Огненные языки лизали колеса, уже почти дотянувшись до его ног. Софья бросилась сквозь дым, волосы вспыхивали искрами. Она схватила мальчика под мышки, толкая к реке:
— Беги! К воде!
Пламя схватило ее за косы.
Огонь пожирал все быстрее — сначала волосы, пахнущие ромашковым отваром, потом кожу на шее, вздувающуюся пузырями. Она упала, пытаясь кататься по земле, но огонь уже вошел внутрь, выжигая голосовые связки. Последнее, что она увидела — мальчик, стоящий по колено в воде, с лицом, искаженным ужасом.
— За что? — прошипела она, но вместо ответа услышала треск собственных костей — балки горящего дома рухнули, похоронив вопрос под обугленными бревнами.
Ее последний вздох смешался с дымом.
И тогда — тишина.
Перерождение во тьме.
Он очнулся от ощущения, будто тысячи игл впиваются в кожу. Не боль — скорее щекотка, переходящая в жжение, как от крапивы, вымоченной в спирте. Веки слиплись, словно их склеили паутиной. Когда Андрей с усилием разомкнул ресницы, первое, что он увидел — чёрное небо. Не ночное, без звёзд, а именно чёрное — плотное, бархатистое, как внутренности гроба.
Песок под телом был не песок вовсе. Мелкие крупинки, острые как битое стекло, впивались в спину. Андрей попытался подняться и ощутил, как пальцы погружаются во что-то вязкое.
Река.
Она струилась в двух шагах, но не журчала — густая масса булькала, как кипящая нефть. Вода (если это можно было назвать водой) липла к ладоням чёрными нитями, тянется за руками, словно живая смола. Когда он рванул руку назад, с пальцев свисали капли, медленно тянущиеся к поверхности реки, образуя зловещие скульптуры — то ли лица, то ли когтистые лапы.