«Добро пожаловать в вечность, разбойник».
Голос пришёл со всех сторон сразу — из трещин в скалах, из пузырей на реке, из самой плоти неба. Он напоминал скрип тележных колёс по мёрзлой земле, смешанный с хрипом перерезанного горла. Где-то вдалеке, за стенами чёрного тумана, что-то зашевелилось. Огромное, бесформенное, поднимая волны в смоляной реке.
Андрей вдохнул — воздух обжёг лёгкие. Пахло горелой шерстью, прокисшим мёдом и чем-то сладковато-гнилостным — как тело, забытое в подполье на месяц. Его взгляд упал на собственную грудь: кольчуга исчезла, обнажив бледную кожу со шрамом в виде креста — точь-в-точь как у отца.
Он засмеялся.
Смех получился хриплым, чужим. Эхо подхватило его, умножило, превратило в визгливые ноты, от которых содрогнулись камни. Где-то упала глыба чёрного базальта, ударившись о землю звуком набатного колокола.
— Здесь... — Андрей попробовал голос, но язык заплетался, будто рот был полон пепла. — Здесь нет...
«Нет времени? Нет надежды? Нет выхода?» — голос закончил за него, и на этот раз Андрей увидел источник — пара жёлтых глаз, вспыхнувших в тумане на другом берегу. Они принадлежали чему-то слишком крупному, чтобы быть человеком, но слишком бесформенному, чтобы быть зверем.
Река вздыбилась внезапно, выплеснув на берег волну. Чёрные брызги упали на ноги — там, где они касались кожи, появлялись красные язвы, сочащиеся прозрачной жидкостью. Андрей отполз назад, натыкаясь на что-то твёрдое.
Кости.
Целый частокол из рёбер, черепов, ключиц, вмёрзших в каменную почву. На одном из черепов всё ещё болтался клочок русых волос — как у сестрёнки.
— Нет, — прошептал он, но ад уже отвечал:
«О да. Здесь всё, что ты оставил. Всё, что отнял. Всё, что сжёг».
Жёлтые глаза приближались. Река закипала, выпуская пузыри с лицами: старик, которого он ограбил у переправы; девка из деревни, проданная степнякам; мальчишка, зарезанный за кусок вяленой баранины.
Андрей вскинул руки, но топора не было. Только смола на пальцах, только кости под ногами, только вечный смех в чёрном небе.
И тогда он закричал.
Но даже крик здесь был не его — эхо возвращало голос изуродованным, смешанным с плачем детей, рёвом сожжённых коров, скрипом телег, увозящих пленных на восток.
Ад начинался.
Софья. Врата света.
Она открыла глаза в мире, где боль была лишь смутным воспоминанием. Белые розы обвивали её запястья нежнее, чем руки матери в детстве. Их лепестки — холодные, как утренний иней, но нежные, как шёлк свадебного платья — цеплялись за кожу, будто пытались затянуть раны, которых здесь не могло быть.
Небо.
Оно было синим до головокружения. Не лазурью летнего полдня, не глубинным индиго морской пучины — этот цвет существовал за гранью земного спектра, словно Бог смешал все синие краски и вычел из них тяжесть. Облака, застывшие барашками, светились изнутри, как фонари из пергамента, а между ними плясали золотые искры — возможно, ангелы, а может, просто блики на глазах, не привыкших к такой яркости.
«Ты спасла дитя».
Голос пришёл с порывом ветра, что разметал её пепельные волосы. Воздух пахнул тем, чего нет на земле — смесью персикового цвета, детского смеха и воска от не горящих свечей.
Софья подняла руки, рассматривая пальцы. Кожи больше не было — лишь свет, льющийся сквозь прозрачные очертания, как солнечный луч через витраж. Но когда она сжала кулаки, под ногтями зашевелилось что-то тёмное.
Пепел.
Мелкий, едкий, знакомый. Частички горящей повозки, вплавленные в плоть в последние мгновения жизни. Он не смывался, не стирался, лишь глубже въедался в суставы, напоминая:
— Ты не спасла мать.
— Ты не уберегла брата.
— Ты позволила отцу изрезать себя в поисках мандрагоры.
Розы вокруг зашелестели. Их шипы, невидимые сначала, теперь проступали сквозь белизну — чёрные, кривые, как когти ворона. Один шип впился в ладонь, и вместо крови из ранки вытек серебристый свет, смешиваясь с пеплом в странные узоры — может, буквы, может, руны.