Наши отношения с Маритой, без того уже непростые, обострились еще сильней. Но мне не хотелось, чтобы Лизель казнила себя еще и за это.
– Мартину было семьдесят пять. Он все равно не дожил бы до того времени, как Рихард вырастет, – прошептала я.
– Да, но Себастьян мог успеть к нему привязаться… Я так сглупила, сблизив его с Рене.
– Лизель, хватит! – я уже сама плакала. – У Рича есть мы, а у Рене лишь Себастьян. Не надо сейчас. Ты сама не понимаешь, что говоришь.
– Что я не понимаю? Что Марита переиграла тебя, обошла на всех сразу поворотах? Что я не понимаю, кого он постоянно выводит в свет, пока ты сидишь тут с Герцогом, притворяясь, будто бы всем довольна? Чего я не понимаю?
– Это типичное окончание всех моих отношений, бабушка! Прекрати! Если мой любовник предпочел Мариту, это моя вина. Не твоя и не Мартина.
– Она права, фата. Если Себастьян потерял к Виви интерес, Мартин все равно бы ничего не мог сделать. Он был не то, чтобы эксперт в подобных вещах, – вмешалась Мария. – Ты сама говорила. Что если бы могла все вернуть, ты думала бы лишь о любви, а не об интригах.
– Я была разбита, – проворчала Лизель. – Совсем не думала, что несла. Мартин был священником, даже речи не было оставаться вместе. Если бы я и осталась в Италии, посвятив всю себя ему, он бы давно заскучал и остался с одной из своих любовниц, с которыми сходился в надежде забыть меня.
– В этой семье, хоть кто-нибудь хранит целибат? – ворчливо поинтересовалась Мария и это сработало.
Элизабет рассмеялась.
– Да, Виви.
Я закусила губу, вспомнив как Рене барабанил в дверь, крича: «Папа! Папочка!» и чуть слышно всхлипнула. С тех пор Себастьян даже в глаза мне смотреть не мог.
Наверху раздавался шепот и тихий шелест шагов. Рихарда на время поминок привезли к нам и обе няни, сидевшие наверху, не знали, чем им заняться. А потому прогуливались по Галерее, рассматривая портреты предков, где мой висел между молодым Маркусом и молодой Джесс.
– Поди, позаботься о том, чтоб их накормили и вели горничным, чтобы поторопились с комнатами для Маргарет и Рене, – велела Лизель. – Он попросился немного пожить у нас… Мария, ты не проводишь меня в гостиную? Мне нужно побыть одной.
– Не останешься ты одна, еще чего?! – Мария встала и подставив руку, тяжело пошагала к лестнице, поддерживая хозяйку. – Ты теперь уже втрое старше, моя хорошая, но горе ведь и есть горе. Я тебя уже всякой видела, так что стесняться нечего. Хочешь, давай поплачь и я с тобой тоже тогда поплачу…
– Мартин не хотел бы, чтобы я плакала, – каким-то упрямым тоном, произнесла Лизель.
– Тогда не хрен было так помирать, – говорила Мария и ее мягкий румынский акцент превращал слова в воркование. – Если бы он не хотел, чтоб ты плакала, он бы просто-напросто заботился о своем здоровье, чтоб тебя пережить.
Я встала и бросила бумажные носовые платки в камин.
Роман Лизель был уже рассказан. В последний раз…
До конца
Две недели спустя Лизель вышла из спальни, одетая и накрашенная, как всегда.
Я как раз была наверху, проверить ребенка и дать указания няням. По большей части мои указания сводились к тому, что они должны дать знать, если что-то понадобится и указать на кнопку звонка. А также напомнить, что в этом доме огромная, глухая как пень собака, которая любит ходить по лестницам. Если это случится, им следует либо самим обойти его, либо позвать кого-то из домочадцев.
И тем не менее, я была наверху и нос к носу, столкнулась с выходящей Лизель.
– Нам нужно поговорить, – сказала она и я обратила внимание на странность траура. Лизель была в черном платье и красном поясе, в тон красным туфлям.
Она взяла меня под руку, словно она не сидела все это время в комнате, а уезжала из города по своим делам. И повела в маленькую столовую, служившую ей приемной и кабинетом. В столовой уже ждали нотариус и Себастьян.
– Завещание кардинала касается нас троих, – сказала Лизель спокойно, словно речь шла о каком-то другом, незнакомом ей кардинале. – Себастьяна, Рихарда и меня. Но так как ты мать Рихарда, мы с графом считаем, что ты имеешь право присутствовать.
Я осторожно присела на стул. Сердце дрыгалось, взволнованное, а Себастьян едва удостоил меня улыбкой, когда помогал нам сесть. Чтение было короткое и почти пустое. Большинство племянников уже получили свое при жизни Мартина, остатки он завещал в трех равных частях, назначив Лизель распорядителем той, что предназначалась ребенку.
Когда слушание закончилось и Лизель вышла проводить адвоката, я тоже поднялась.
– Постой! – попросил Себастьян. – Не уходи, пожалуйста!
Он как-то сдал после похорон, осунулся. Сильно похудел. Я и не думала, что он так привязан к дяде. И чувство вины нахлынуло, залив до бровей. Присев у стула, я обняла Себастьяна за ноги и расплакалась, спрятав лицо в руках.