Он до сих пор не расстался с ней только из упрямства. Ну и еще боялся, что одну из модельных девушек, не одобрит мать, а наблюдать за восхождением Верены без девушки, не позволяла гордость.
Иден все еще была с ним только потому, что бесила Верену куда сильнее, чем бесила его. Она ревновала, хотя и была с отцом. Ревновала невзирая на растущее пузо и расфокусированный взгляд с поволокой, который Раджа называл Aftersex.
У Иден тоже стремительно рос живот. Вот только не от ребенка. Она решила, что выиграла Джек-пот и совершенно забила на упражнения. Когда глубоко беременная бывшая случайно оказалась рядом с его много жрущей нынешней, Ральф уточнил:
– Ты видишь Иден, как ее вижу я?..
– Нет, – огрызнулся Фил. – Я вижу только Верену.
– О, Ви красавица…
Беременность шла ей, чего уж там. В вишнево-алом открытом платье на тонких бретелях она была похожа на Джессику – свою мать и еще чуть-чуть на Джессику Раббит. Отец стоял рядом с ней, придерживая за талию, – казалось, он помолодел лет на десять. Подтянутый, элегантный как всегда и какой-то… добрый.
Счастливый!
– Такое чувство, у папы, наконец, появился секс.
Ральф не ответил. Он слышал однажды, как Верена взахлеб рассказывала Лизель о своей сексуальной жизни и знал из первых рук: сексом папа занимался и раньше. Много и хорошо. дело было совсем не в сексе.
– Может, у них любовь? – поддразнил он брата.
Взгляд Филиппа буквально снял с его волос стружку.
– Тебя колбасит от радости, что она не со мной, да?
– Да, – ответил Ральф честно. – Если бы она была с тобой, мы бы все время ссорились.
– Ага! Да если бы она тащилась по тем же вещам, что Джесс, ты бы меня давно сбросил. Кому ты врешь, черт смазливый?..
– Если бы я хотел тебя сбросить, то сбросил бы еще с Джесс! – огрызнулся Ральф. – Давай, хоть друг другу не будем врать, кого мы оба хотели!.. Если бы ты любил Ви, я слова не сказал бы против твоего брака.
– Где Иден? – спросил Филипп.
– Жрет! – Ральф пальцем указал на девушку, которая брала с подноса коктейль с креветками. – Когда уже ты бросишь эту корову?
– Свою баварскую давно видел?!
Кто-то положил им руки на плечи. Знакомый запах подсказал кто.
– Не ссорьтесь, малыши. Мама пришла показать вам братика, – сказала Верена, сверкая рубинами в волосах и ее белые руки в кольцах поддерживали набухший живот.
В тот миг Филипп готов был ее убить, но не убил: подбежала Иден и широко раскинув руки, воскликнула:
– Привет, именинница!
И взгляд Верены подарил ему удовольствие, которого не дарил даже секс.
И тем не менее, Иден ему не нравилась. Вообще. Особенно сейчас, когда ее вес перевалил за восемьдесят, хотя Филипп подозревал, что это все девяноста.
В данный момент, он видел только ее затылок. Филипп честно пытался не смотреть вниз и думать о чем-нибудь возбуждающем, но в голову ничего не шло. На днях он пытался расстаться с ней, но Иден ползала у него в ногах, пока он не утомился отпихивать ее килограммы, а сегодня, к вечеру, подарила машину.
Не берлинетту, конечно же, – такие деньги кончились вместе с Джесс, – но БМВ, последний Х6. И Филипп, которого Ральф держал за руки, не позволяя излишних трат, повелся. Пожадничал. Захотел.
Его член не был таким продажным.
– Все, – сказал Штрассенберг, не в силах больше терпеть. Ни пытку мокрым ртом, ни полную, сопящую от одышки, женщину. – Хватит! Я больше не могу.
Он оттолкнул ее, застегнул брюки и отвернулся.
– Тебя волновало лишь мое тело! – выкрикнула она.
И Филипп, утомленный таинственной женской логикой, обернулся к ней.
– Когда меня волнует чье-то там тело, у меня член стоит.
В холле…
Птичками засвистел звонок
Филипп спустился именно в тот момент, когда Рене выбежал из гостевого туалета, подтягивая штаны на ходу. При виде старшего брата он спал с лица и чуть покраснел, не смея поднять глаза.
– Здрасьте! – сказал Филипп, раздраженно.
Рене бесил его одним только фактом существования. И тем, как младшенький лип к отцу, и его манера общаться, и то, как он боялся его, хотя и задирал при свидетелях. Однако после того, как отец наорал на них, велев им как следует присмотреться, чтобы понять… Филипп действительно присмотрелся.
Рене раздражал его, потому что сам его вид воскрешал те воспоминания, которые Филипп похоронил. Он сам, действительно, был таким. Мать вся была в Рене-старшем, а он, как собачка ковылял за отцом, пытаясь прилепиться к его штанине, чтобы не отставать. И все равно отец обгонял его. Филипп навеки запомнил то тягучее чувство, что никогда не сравняется с ним, никогда не окажется достаточно хорош, чтобы отец обратил на него ВСЕ свое внимание.