И внезапно, смысл происходящего дошел до него. Все упреки жены, намеки людей, что не надо так вот, ртом в рот, целовать девочку-подростка.
И голос Маркуса:
– Она подкатывает к тебе! Я не позволю тебе опозорить жену, связавшись на глазах у всех с малолеткой! Я отослал ее в Баварию, к Ральфу…
И ее же собственные слова:
– Мне говорили, что ты женат, но чем старше я становилась, тем меньше верила, что для тебя хоть что-нибудь значит брак. Пфф… Ты всегда был так верен Марите.
Слезы, которых Себастьян не позволял себе много-много дней, брызнули ему на руку. Теперь он понял, что пытался дать ему дядя, когда заставил взять вторую жену.
Любовь, лишь любовь и ни словом больше.
– Господи! – прошептал Себастьян. – Мне так тебя не хватает!..
Старый, сентиментальный хрыч
Рене:
Младший вприпрыжку сбежал по лестнице.
Он проснулся рано, без Маргарет. Сам умылся, сам заправил постель и до самого завтрака смотрел фотографии, которые наделал вчера. И костер, и зефир на палках и сэндвичи… и себя между двух своих старших братьев! Вчерашнее счастье плескалось в его груди и требовало повторения.
Время двигалось бесконечно. Так рано во всем доме вставала только Лизель и Рене без конца прислушивался, но в Западном крыле было тихо. Наконец, услыхав, как открылась одна из спален, он сорвался с места и чуть ли не кубарем слетел вниз.
Быть может, Виви просто ночевала у папы?
– Папс!
Отец был мрачен и едва заметно поморщился, в ответ на его приветственный вопль.
Подбежав ближе, Рене заметил, что тот опух и небрит. И вышел в халате поверх пижамы, что с ним случалось крайне и крайне редко.
– Все в порядке, папа? Или ты заболел?
– Я вчера напился, – честно ответил Себастьян.
Мальчик сперва игриво округлил рот и погрозил пальцем, но что-то в лице отца подсказало, что речь шла не о чем-то хорошем. Он вспомнил, как сразу погасла вчера Верена, едва они вошли в дом. И понял, все это неспроста.
– А где Верена? Где все?
– Слушай…
Он не стал слушать. Резко развернувшись на пятках, Рене побежал наверх. Пересек коридор и ворвался в детскую Рича. Там было пусто. Лишь витал слабый запах присыпки и детского шампуня. В комнате Лизель никого не было, ее вещей – тоже. В комнате Верены вещи оставались на месте, даже свисал со стула ее халат, но дома она не ночевала.
Медленно, как старик, Рене подошел к стулу и сев на пол, по-взрослому, тихо-тихо расплакался, уткнувшись лицом в халат. Ему казалось, он никогда уж не будет счастлив.
Марита:
Графиня встала позже всех остальных.
Горничные тут же доложили ей обстановку, и она велела пока что оставить все на своих местах, но ей передали записку от Лизель. Та просила собрать все оставшиеся вещи, упаковать их и сообщить Марии, когда их можно будет забрать.
Марита спустилась к завтраку, оглушенная непонятно чем.
Конечно, как женщина, она была очень рада такой развязке. Она победила, как побеждала всегда. Соперница поняла, что ничего ей не светит и удалилась. Муж остается с ней. Но в глубине души, она понимала, что именно ей останется.
Годы взаимных придирок, упреков и его хамства в адрес ее гостей. И очередная молоденькая свистушка, которой муж начнет сливать деньги с королевским размахом. И сплетницы, которые будут названивать ей, чтобы рассказать, где, когда и с кем его видели.
С Вереной он, хотя бы, не выходил. Вся их любовь оставалась в Штрассенберге. На публику он выходил лишь с женой, и замужние приятельницы завистливо говорили Марите:
– Дорогая, ты совершила чудо! Себастьян выглядит, словно у вас обоих медовый месяц! У вас опять есть секс?!
И Марита загадочно улыбалась: медовый месяц был, только у него. Но все ведь думали, – верили, – что у них обоих! И это было единственное, чего ей хотелось. Казаться любимой графом ей нравилось куда больше, чем быть.
Наверху кто-то уронил стул, и женщина раздраженно подумала, что Рене теперь тоже ее проблема. Она не любила сына. Возможно, из-за того, что он не был тем Рене и один лишь звук Его имени, обращенный к другому, вызывал глухое сопротивление. Она позвонила, чтоб вызвать Маргарет, но вспомнила, что та отпросилась по семейной причине. И Марита разрешила, полагая, что после школы, мальчик станет хвостиком бегать за Лизель, или уедет с Ви.
– Еще не хватало, чтобы эта дура оказалась беременной и мне потребуется новая няня, – с тоской подумала Марита. – И еще целый год пройдет прежде, Рене отправится в интернат.
Плач ребенка бесил ее, и она зажала уши ладонями. Интересно, где, черт возьми, граф?!
Себастьян: