…Граф провел по лицу ладонью.
– Я идиот, – сказал он. – Я в самом деле старею… Пока я был счастлив сам и верил, что всех на свете могу сделать счастливыми, Марита обвела меня вокруг пальца. И меня и всех остальных. И, черт, я не знаю, что должен делать. Потому что мой дядя мертв, а сам я плохой стратег. Могу только отлупить ее и запереть в башне, но черт, мы века три не имеем армии. Полиция вытащит Мариту через три часа. Верена будет навещать меня в городской тюряге?
Лизель, потеряв на миг свое знаменитое спокойствие, вытаращила глаза. Затем опять взяла себя в руки и рассмеялась.
– Ах, Басти, – сказала она, беря его за руки. – Почему ты не рассказал мне раньше?.. Если бы мой Марти был хорошим стратегом, на кой бы ему…
Нужна была я?
Себастьян:
При виде мужа Марита составлявшая букет на столе, медленно опустила ножницы. Перед ней на большом подносе лежали свежесрезанные цветы и обрезки стеблей. Неоконченная композиция в вазе съехала, цветы поникли, как пьяные.
Себастьяна не было почти сутки, но муж и раньше мог загулять. Она ожидала увидеть следы похмелья, но… не увидела и сразу же напряглась. Трезвым, он мог быть лишь у одной женщины… Вид у мужа был напряженный.
– Что случилось? – с вызовом спросила Марита. – Она вернется к тебе?
Себастьян с раздражением посмотрел на женщину, родившую ему сыновей.
– Не хочет, – нарочито прямо, ответил он. – Такое чувство, замуж за меня вышла. Не хочет трахаться! Даже просто не хочет раздвинуть ноги и полежать часок с трагической рожей, как это делала ты.
Марита предсказуемо покраснела. На ней было бледно-голубое домашнее платье с белой отделкой по воротнику, которое ярко контрастировало с румянцем.
Взяв ножницы, она снова стала укорачивать стебли и составлять цветы в вазу.
– Я говорила тебе, что это все кончится, когда она получит ребенка. Возможно, если бы дядя Мартин не умер, они заставили бы ее притвориться вновь… Но теперь это все не имеет смысла. Ни одна женщина в самом деле не любит секс. Я говорила тебе: мы делаем это, чтоб нравиться вам, мужчинам. Теперь это просто ни к чему. У нее сын, свой долг она выполнила. Теперь даже ты не можешь прогнать ее из семьи.
Себастьян набычился; жена была настолько фригидной, что не поверила бы, даже увидев. Она ни черта не смыслила в удовольствии и глупо было прислушиваться к ее словам. Но он прислушался. Мало того, поверил! После смерти Мартина Верена задержалась недолго, но ему в голову не пришло, что причина совсем в другом. Пришлось пройти через целый строй похожих девах, чтоб прочувствовать разницу.
– А почему ты никогда не притворялась? – спросил он, пытаясь задеть жену еще крепче. – В постели? Почему ты притворялась везде, где угодно, только не там?
Марита дрогнула, отрезанный кусок стебля отскочил в сторону и свалился на пол, звонко бумкнув о стол. Нагнувшись, чтобы поднять его, жена на время скрылась из виду. Себастьян ждал, сложив пальцы рук шатром.
– Неважно! – наконец, вынырнула Марита.
– Мне – важно. Ведь я мужчина. Расскажи мне, будь так добра. Как это происходит у женщин, которые притворяются.
– Откуда мне знать, как это происходит у проституток?! – ее румянец рассыпался малярийными пятнами по лицу и шее. – Спроси Лизель, или саму эту маленькую шлюху! Я вышла замуж девственницей! Вышла замуж за холостого, на тот момент, мужчину. Чтобы рожать наследников, а не для этого вот всего. И я не валялась по постелям всех твоих, по очереди детей, чтобы иметь такой опыт!
– Я думаю попросить ее стать первой женщиной Рене, – сказал Себастьян таким серьезным тоном, что Марита чуть не сшибла вазу.
Взяв себя в руки, Марита рассеянно осмотрела платье. Ткань потемнела там, куда попали брызги воды. И женщина почувствовала, как на глазах опять выступают слезы. Мир был несправедлив к матерям. Миром всегда заправляли шлюхи, за которыми, забыв обо всем, как лемминги шли мужчины. Шли, позабыв про дом и про жен. Позабыв про стыд и про совесть.
Сперва она думала, что Верена – жертва. Такая же, как она сама. Думала, что девочка просто не понимает на что идет, желая лишь одного – отомстить Филиппу. Жизнь быстро сняла с нее розовые очки. Верена была не жертвой, она сама была хищницей. И энтузиазма, над которым завистливо посмеивались молодые горничные, у нее хватало. Неудивительно, что этот дурак мгновенно потерял голову.
Хотя… Видит бог, она никогда крепко не держалась.