Матюхин, уже мало что понимавший после двухчасовой обработки сержантами НКВД, улыбнулся разбитыми губами:
– Да пошел ты.
– Я-то пойду. А тебя и твоих ребят – в расход. Прямо сейчас. Ферштейн? Или сдаешь немцев – и в расход только тебя.
– Обманешь.
– Слово майора Народного Комиссариата Внутренних Дел!
Матюхин надолго задумался.
– Ладно, гражданин майор. Беру всю вину на себя. Я все это придумал и с немцами договорился. Сдали мы ваших немного, человек пять. Встреча у нас с фрицами на православное Рождество намечена. Проход и пароль знаю только я. Значит, так. Ты берешь немецкую разведгруппу и вешаешь себе очередной орден. Ребят отпускаешь прямо сейчас. Они выполняли мои приказы. Мне даешь две недели жизни. Идет?
– Смотри, сука. Обманешь – всю твою родню до пятого колена в лагерях сгною. Твоих штрафников мне не жаль отпустить. Не сегодня- завтра их все равно немец положит. В штрафбатах, сам знаешь, живут одним днем. Две недели ты, конечно, не заслужил. Сейчас бы тебя хлопнуть – и дело с концом… Ладно, договорились. Бить тебя больше не будут. Закуривай, – майор протянул Матюхину пачку сигарет.
– Нет, спасибо. Здоровье дороже.
Березняк недоуменно посмотрел на Матюхина и звонко рассмеялся.
Через две недели отряд особистов под командованием самого майора Березняка, пожелавшего лично возглавить операцию, отправился в поиск на нейтральную полосу.
Матюхин полз впереди по одному только ему ведомому пути. Вот уже и ров, в котором можно спрятаться и передохнуть. До блиндажа с немцами оставалось не более трехсот метров. Матюхин остановился и жестом подозвал к себе майора. Тот подполз.
– Ну, что тебе?
– Все, гражданин майор. Все.
– Что все, сука? Веди к немцам.
– Так я и привел. Вон тебе немцы – целая дивизия напротив стоит. Иди – воюй. Добывай себе орден.
– Да я тебя!
– Ничего ты, майор, не понял. И уже не поймешь. Поле тут минное. На мины я тебя привел. Так что лежи спокойно и не рыпайся. Жить тебе осталось ровно столько, сколько я захочу. Вот видишь, у тебя перед носом проволочка натянута. Стоит ее тронуть – и все. Теперь давай закурить.
Березняк трясущимися руками достал сигареты:
– Может договоримся, Василий Павлович?
– Вот уже и имя мое вспомнил и отчество. А то все сука штрафная… – Матюхин с удовольствием затянулся. – Прощай, майор.
Раздался взрыв. Потом еще несколько. Над полем повисли осветительные ракеты. Но немецкая разведгруппа уже незаметно выскользнула из блиндажа и исчезла в снежной пелене. Как и не было.
В апреле 45-го года немцы отчаянно сражались в Восточной Пруссии, стараясь дать уйти на запад кораблям с беженцами. Наши войска не менее отчаянно атаковали. Война близилась к своему логическому завершению. Александр Вяземцев, заслуживший у Родины прощение в боях под Курском, вел в атаку свою роту. Бойцы ворвались в окопы противника, началась рукопашная. Вяземцев продвигался по траншее, стреляя по ходу и расчищая себе дорогу. Внезапно из-за поворота вывалился немец. Тут, как на грех, автомат у Вяземцева заклинило. Немец попытался ударить Сашу прикладом. Тот уклонился, ловким приемом повалил фрица на землю и занес у него над головой саперную лопатку.
В последний момент Саша разглядел лицо немца. Это был Курт. И Вяземцев вспомнил. Штрафбат. Матюхина. Рождество. Лопатка вонзилась в землю возле головы немца.
Саша поднялся и прислонился к стенке траншеи. Стрельба потихоньку прекратилась. Наши войска заняли последнюю линию обороны немецко-фашистских оккупантов. Стало так тихо, что были слышны крики чаек над Балтийским морем. Саша вынул из кармана гимнастерки кисет, скрутил козью ножку и протянул ее Курту. Тот в ответ достал пачку сигарет. Вяземцев хотел что-то сказать, но ком в горле помешал ему. Саша махнул рукой. Взял свой автомат, поднял с земли шмайссер Курта и пошел по траншее к своим. Курт курил и смотрел ему вслед до тех пор, пока Вяземцев не исчез за поворотом.