— И чем всё это закончилось? — флегматично ответил другой, точивший перья для письма за секретером, поставленным у стены. — Чёрного кобеля не отмоешь добела, а мага не научишь добродетели.
— Что верно то верно, — хмыкнул инквизитор, и схватив пятернёй за волосы Луки, запрокинул его голову вверх:
— Эй, ты!
Пара оплеух заставила мага сконцентрироваться на чужом лице.
— Ты знаешь, где ты находишься? Ты в Дольхене, колдун. Ты понимаешь, что для тебя это значит? Как ты думаешь, для чего ты здесь?
— А вы любите задавать вопросы, — пробормотал Лука. — Наверняка, вы весьма радовались, когда вам предложили работу по типу этой. Общение с людьми, всегда новыми…
Болезненный удар по губам заставил его замолчать.
— Ха ха, — кисло сказал нависший над Лукой монах. — Думаешь, ты смешной? Ты просто глупый, самонадеянный мальчишка.
— А ты толстый. Так и будем говорить очевидные вещи?
Инквизитор тяжело вздохнул и красноречиво покосился на стол с пыточными инструментами.
И ради чего ты его злишь? Будь паинькой, и тогда останешься при целых конечностях, — посоветовал Тобиас Гохр.
— Ой, не говори так, будто ты знаешь, как вести себя на допросе, — вслух возмутился Горгенштейн.
Вообще-то знаю! Я почти неделю провёл в застенках Инквизиции. И передо мной они так не распинались, как перед тобой! Сначала было вразумление, а уже потом вопросы…
— Хорошо что мы живём в более гуманную эпоху, — с достоинством ответил Лука. — Кстати, я уверен, что ты выболтал свои секреты уже в первый день. Я конечно тоже не рассчитываю долго продержаться, но по крайней мере не собираюсь никому лизать тут задницы. И раз уж ты такой опытный в этих делах, может подменишь меня на посту? А я пока поразмышляю о том, о сём…
— Замолчи! — приказал ему монах. — Скажи, с кем ты разговариваешь?
— Какие противоречивые вопросы… — протянул Лука, но затем взглянув на взявшегося за щипцы монаха, решил всё-таки ответить: — Я разговариваю с могущественным злым духом, который вселился в меня.
«Мда, это прозвучало гораздо глупее, чем мне казалось».
— Значит, ты признаёшь себя одержимым? — удивлённо спросил секретарь, подняв голову от своих записей.
— Конечно. И я очень прошу провести вас обряд экзорцизма. Этот дух мне весьма мешает. Он то и виноват во всём том зле, что я творил последнее время.
Эй, но это уже явная ложь!
«Не ложь, а немного преувеличенная правда».
В конце концов, решил Лука, если священникам и на самом деле удастся избавиться от Гохра, ему самом это пойдёт на пользу. А может, они и от Еноха сумеют освободить. Ну или святой избавит его от инквизиторов, что тоже весьма неплохо.
— Кхм! — вернул к себе внимание дородный монах. — Расскажи поподробнее про этого духа.
— Ну… Вы знаете, он весьма надоедлив. И глуп. Явно извращенец. А ещё трус и подонок. Но я наверное лучшего духа не заслуживаю. Подобное к подобному, как говориться. Эх, прав был мой исповедник, когда говорил, что честная исповедь облегчает душу. Давно хотел пожаловаться на этого гада, да вот возможность как-то не было.
— Какую власть дух над тобой имеет? — нахмурился инквизитор, останавливая сумбурную речь мага.
Да никакую. Иначе бы ты у меня тут языком не трепал, мелкий засранец. Ну раз ты так со мной, то и оставайся один.
Лука почти услышал, как Гохр обиженно хлопнул за собой дверь. Оставив его одного перед пытками.
— О, он явно пытается сбить мою душу с пути благочестия. Нашёптывает скверные мысли, толкает на нечестивые деяния.
Инквизитор тут же подобрался, подобно псу, учуявшему кость:
— И на какие деяния он уже успел тебя толкнуть, маг?
— Э-э-э… да так, ничего серьёзного.
Вот как раз о своих «деяниях» Луке совсем не хотелось говорить. А инквизитор, почувствовав, что затронул что-то важное, явно не собирался отвлекаться дальше на пустой трёп.
— Ничего серьёзного, говоришь? А тёмным чарам тоже он тебя научил?
Лука промолчал. Сейчас внимание его было сконцентрировано на руках монаха, перебиравшего на столе свой инструментарий. «Вот только не эту штуку с шипами. И иголки лучше не надо… Ох, а вот это вообще для чего?! Нет, не надо об этом думать».
Когда рука инквизитора остановилась над сосудом с прозрачной жидкостью, Горгенштейн почти испытал облегчение. Святая вода? Скорее всего, ничего приятного, но едва ли слишком болезненно.