Так прямо Лукреция об этом никогда не спрашивали. Теперь было важно не выдать то, что он узнал из книг Гохра, пусть даже те рассуждения были туманны и непонятны, и более поэтичны, чем полезны. Значит, надо представить, что он мог бы рассказать, если бы Гохра и его знаний не было.
Рассказать о своих снах, о своих ощущениях? О том диком ощущении свободы и счастья, что появлялось у Луки тогда, когда, в обход всем запретам, тьма всё же прорывалась наружу?
Нет, не нужно было другим об этом знать. Не поняли бы, осудили.
— Я не знаю. Нет ни одного слова, которым я могу описать тьму внутри меня. Но… вы назвали это силой. Это не сила. Я не могу с помощью тьмы двигать предметы, я не могу никого спасти или причинить вред одной лишь тьмой. Это нечто абсолютно другое, чем моя магия, хотя тьма и влияет на заклятия. Тьма… тьма не изменяет ничего вокруг, она лишь обнажает обратную сущность объектов, ту, другую сторону, о которой никто не знает.
Сухой, шелестящий смех, раздающийся от окна. На пол падает длинная, изломанная тень, но человека не видно.
— И чаще всего она кажется не слишком приятной и даже чудовищной, эта другая сторона, от того и кажется Тьма воплощением зла. Но не все бояться её. Мальчик, дай же тьме освободиться, хотя бы на миг. Яви мою сущность, Лука, ведь кроме неё у меня ничего не осталось. Узнай, кто я такой, облеки меня новой плотью…
Как зачарованный, Лука поднял правую руку, уже покрытую шевелящимися змейками ожившей мглы, готовящимися сорваться с ладони, и то ли облагодетельствовать, то ли покарать невидимку. Тень на полу предвкушающе зашевелилась, становясь как будто ярче и отчетливее…
Болезненный шлепок по ладони заставил мага чертыхнувшись прижать пострадавшую конечность к себе. Эльгерент поспешно откинул подальше книгу, которой он ударил Луку. Некоторое время с книгой ничего не происходило, а потом книга начала скукоживаться, на глазах иссыхаясь и теряя свою форму. Епископ и святой с каким-то нездоровым интересом следили за процессом, пока книга окончательно не истлела, оставив после себя уродливое пятно на светлом деревянном полу. Бромель досадливо вздохнул.
— Я говорил, что совсем не стоит торопиться. Вы могли бы пострадать.
— Вы правы, Доминик, — сухо, и несколько недовольно ответил невидимый человек. — Но кто же знал, что мальчик так силён? Тобиас конечно был бесполезен, но зато и вреда не мог причинить.
Горгенштейн торопливо опустил глаза, стараясь не выдать свои эмоции. Нежели это «святой брат» говорит о Тобиасе Гохре, чернокнижнике, запертом сейчас в кукле? А ведь проклятый старик не рассказывал ему ни о чём подобном, чему только что Лука был свидетелем.
— Пожалуй, на этом довольно. Я устал. Уведи мальчишку, Доминик, — приказал голос, и епископ поспешно кивнул, заставляя Луку подняться с постели.
— Ещё увидимся, Лука. — подмигнул ему Эльгерент на прощание.
Маг замялся, но всё же спросил:
— А это правда, что вы покровительствуете крепким бракам? Моя матушка говорила…
Святой рассмеялся, и хотел уже что-то сказать, но увидел постное выражение епископа и пожал плечами.
— Я бы, пожалуй, рассказал, но не хочу выбивать из тебя остатки религиозности. Будь умным мальчиком, Лукреций, и слушай не только свою матушку, и тогда может всё для тебя закончиться хорошо.
Если до недавнего времени Лукреций Горгенштейн относился к своим неприятностям с известной долей терпения, перерастающим подчас в равнодушие, то последние события задели его уж всерьёз. Ощущение собственной неуязвимости, свойственное обычно юным особам улетучилось в один момент, оставив Луку с ужасающим пониманием того, как он мало может сделать.
Отказаться? Бромель и Ортега Литран уже наглядно показали, что будет с Лукой, вздумай он брыкаться и диктовать свои условия.
Сбежать? У епископа весьма неплохие связи, он достанет где угодно. Разве что только бежать на земли к язычникам, но там к магу-чужеземцу едва ли отнесутся радушно, а если и приютят, то только с намерением выжать из него как можно больше.
Ещё можно было бы настучать на епископа. Дескать, за спиной выше стоящих иерархов Доминик Бромель участвует в тёмных ритуалах… А то, что свои дела Бромель проворачивал именно за спиной церковных властей, Лука сомневался всё меньше. Даже было кому стучать: если Лекой прав, то Йохан Шварц был не только преподавателем теологии в Орхане, но и дознавателем папского престола, независимым от воли епископа. А значит, вполне мог не только поверить Луке, но и довести расследование до печального для епископа финала.
Вот только Лукреция при этом тоже никто не пожалеет, а скрыть свои «особенности» при хоть сколь тщательном церковном расследовании удастся едва ли. Как-то Шварц ради острастки рассказал нерадивым студентам-магам, что бывает с теми, кто использует запрещённую церковью магию. Так-то Лука был не слишком чувствительным, но представив описываемые методы дознания на себе, здорово тогда обеспокоился.