Для Патрис, увлечённой врачеванием, не составило труда найти своё место и в племени инну, сначала встав в подмастерья местной знахарке, а позже и на равных излечивая все недуги племени и соседей. Незаметно для всех, она не только освоила сама местный язык, но ещё и начала обучать знахарку своему языку, чтению и письму.
Хелена, рисующая дни напролёт Иных, демонов и местных, быстро подружилась с первым человеком и его семьёй, когда нарисовала их в полном составе и подарила рисунок. Её альбом пополнялся каждый день новыми набросками, которые становились всё лучше и детальнее. Сначала она ходила на охоту вместе с Марией и упрашивала Хозяйку Карибу призвать какого-нибудь спокойного зверя, чтобы медиум могла его нарисовать. Позже, став более уверенной в рисовании, она начала постепенно запечатлевать только Иных и демонов. Последние не были против. Их смущало упоминание истинных имён, однако собственную внешность они не считали чем-то сакральным и спокойно позировали новоявленной портретистке.
Тереза часто отсутствовала, предпочитая одинокие прогулки совместной активности в общине. Инну, ценящие личную независимость, относились к её выбору с уважением. Провидица, впрочем, тоже успела удивить их, несколько раз на пальцах объяснив свои предсказания о грядущих мелких неприятностях.
Спустя считанные месяцы девушки настолько влились в жизнь племени, что вспоминали постоянные каменные резиденции Старого Света как нечто раздражающее. Кочевая жизнь быстро стала естественной как дыхание. Инну подарили гостьям одежду, сшитую почти на манер гостей, но из материалов местных. Когда подступили холода, ведьмы с улыбками щеголяли в обновках, созданных чуткими руками женщин племени. Ведьмы по-девичьи хихикали, переоблачившись из традиционных платьев в рубахи-мантии с ноговицами и мокасинами. Мокасины из меха карибу, лося или тюленьей кожи вызвали восторг, своим необычным видом и согревающей начинкой. Одежды из кожи и меха, особенно с добавлением бобровых шкурок и сами по себе выглядели очень нарядными, считала Клаудия, однако с бахромой, украшенной бисером и ракушками они смотрелись почти по-королевски роскошно. Смуглая Хелена, заплетающая волосы на манер женщин инну, выглядела почти как их близкая родственница.
«Почти как сестра!» – хихикали ведьмы, когда весело резвились на природе.
Единственной, кто не разделял всеобщего восторга, оказалась Хельга. С удивлением Клаудия подмечала с каждым днём все больше странностей. Верховная никогда ничем особенно не интересовалась. Так было в Дижоне, в Аррасе и так осталось в Новой Франции. Она никогда ни во что не вовлекалась, ничем не занималась и не испытывала, казалось, никаких эмоций ни от чего. Будто плот, что идёт по течению. Однако при этом она сама создавала течение. Сомнения всё больше подтачивали девушку, вопросы в голове копились всё больше, и с наступлением окончательных холодов, когда травнице просто нечем было заняться, она не выдержала.
В сумерках перед рассветом Верховная любила гулять до ближайшего водоёма. Так было всегда и везде. Незыблемое правило Хельги. Младшая ведьма тихо проследовала за ней. В отличие от сестёр, Хельга не изменяла своему гардеробу. Платье и мантия были утеплены мехом, однако местную одежду Верховная даже в руки отказывалась брать. «Вдовий платок», который она носила, несмотря на смену столетий, остался на ней. Хотя спустя годы, Клаудия стала замечать, что головной убор Верховной, украшенный очельем с грубыми древними височными кольцами, совсем не вдовий. Этот куда древнее.
Мокасины почти скрадывали шаг даже на снегу, однако старшая сестра всё равно услышала, подбирающуюся к ней Клаудию.
– Не спится, младшая сестрёнка? – насмешливо поинтересовалась Верховная, тоном намекая, что знает о целях травницы.
– С тобой что-то происходит Хельга? Или со мной? – неуверенно начала Клаудия.
Она планировала этот разговор, мысленно проговаривала все вопросы и все замечания, относительно поведения всего ковена и его Верховной. Однако стоило оказаться лицом к лицу, и вся решительность испарилась. Она снова чувствовала себя едва оперившимся цыплёнком. Неофиткой, прошедшей инициацию, едва пережив ужасное. Горло сдавило ощущение постыдной беспомощности, и все вопросы покинули голову.