Спустя два часа старый маг позвал к себе верного Гелара и вручил ему свиток, объяснив, куда это послание следует доставить. Он предпочитал такой способ связи с нужными ему людьми в пределах Олабара скорее по прихоти, многолетней привычке, потому, что ему так нравилось и не хотелось пускать в свой дом ничего из изобретений последних нескольких веков. До сих пор Чеон без них прекрасно обходился и не собирался что‑либо менять в своих предпочтениях. Гелар почтительно поклонился и отправился выполнять поручение.
Еще через час Фрэнк, невольно поморщившись (в отличие от Чеона, он как раз терпеть не мог свидетельств дремучей дайонской примитивности), развернул свиток и прочел слова, написанные в полном соответствии с каллиграфической традицией Чаши Богов. Разумеется, искусство их написания его совершенно не волновало и не вызывало никакого благоговения. Вообще Фрэнку было сейчас не до каллиграфии. Голова гудела и разламывалась после удара, нанесенного Джошуа, раздробленная кисть мучительно болела, настроение было самым скверным, а тут еще изволь расшифровывать какие‑то иероглифы. Но, вникнув в их суть, Фрэнк понял, что сторицей вознагражден за свои страдания. Он медленно смял здоровой рукой свиток и торжествующе улыбнулся.
— Я же говорил тебе, Тревер, что ты никуда от меня не денешься, — вслух произнес он. — И когда ты снова окажешься в моих руках, то, клянусь, жестоко пожалеешь о своем безрассудстве.
Понадобилось еще несколько дней, чтобы Тревер ощутил в себе силы оставить безымянную деревню, в которую его занесла судьба, и двинуться в сторону Олабара. Правда, он был еще довольно слаб, а путь до столицы Чаши Богов ему, похоже, предстояло большей частью проделать пешком. Здесь не то что флаймобилей не имелось, но из всей тягловой силы — лишь пара лошадей, которых никто не собирался предоставлять в его распоряжение. Сто миль — расстояние относительно небольшое, преодолеть его даже на своих двоих вполне возможно за два — три дня, а то и быстрее, но это если ты совершенно здоров и в хорошей форме.
Как он совершил такой марш — бросок, будучи серьезно ранен? Впрочем, где на него напали, Тревер тоже не знал, мог только предположить, что довольно близко от деревни. Ведь когда сознание вернулось к нему, его кровь не успела свернуться, продолжая течь. Длилось это не очень долго, иначе он давно бы умер. Но зачем его понесло в лес, и как он переходил горный хребет, оставалось полнейшей тайной. «Черная пустота», как очень точно выразилась Одо. Черная дыра в памяти, через которую утекла вся информация о неопределенном промежутке времени. Слишком много вопросов и ни одного ответа, даже кончика нити, потянув за которую, можно прийти к разгадке. Несколько раз Тревер возвращался на то место, где Одо нашла его, вдоль и поперек изучил каждый дюйм этого участка. Но прошло достаточно много времени и дождей, чтобы обнаружить какие‑то собственные следы, кроме кострища, не говоря о чужих, принадлежавших Охотнику.
Но Охотник должен был существовать! Кто‑то ведь выстрелил в Тревера! «Один чужак сделал с другим то, чего дайоны не могут», оставив на память бронзовый наконечник, который Тревер показал Хесвуру и спросил, что это такое. Знахарь даже не прикоснулся к проклятому предмету, он и взглянул‑то на него всего лишь мельком, но сказал: «Ты знаешь».
— Знаю, — подтвердил Тревер. — Но кто его изготовил и применил? Это орудие зла, чуждого дайонам, но не сам же собой он вонзился в меня!
Должна же была существовать хотя бы сама стрела! Тревер ее не нашел и сделал вывод, что Охотник извлек ее из его тела, но так, чтобы наконечник остался, и таковой оказалось бы труднее вытащить или вырезать. Он не стал добивать раненого, уверенный в том, что тот в любом случае умрет от потери крови и под действием яда. Так или иначе, он подходил к Треверу очень близко, вплотную, иначе не удалил бы стрелу. Подходил, смотрел в лицо, должно быть, решал, закончить начатое сразу или оставить все как есть, выбирал между быстрой и легкой либо мучительной смертью, а потом развернулся и ушел. Знает ли Охотник, что его план не сработал? Если знает, то почему не повторил попытку — не из страха же перед дайонами, которые никому по — настоящему не опасны, раз не способны отнимать жизнь, а ему‑то, вооруженному, тем более? Почему он колебался? Почему не был достаточно решителен? Чего он хотел добиться?