Наверное, поэтому он предпочитал более простые ситуации, где длительные раздумья не требовались. Однако жизнь подкидывала бедняге Треверу задачки со многими неизвестными, решать которые он был, увы, не мастер. Иное дело — старина Фрэнки с его гениальными аналитическими способностями. Вот кто мастер раскладывать все по полочкам. Безусловно, узнав о случившемся, Фрэнк разберется в ситуации… если Тревер доберется до него живым.
И если Фрэнк сам не причастен к тому, что произошло? От этой мысли, возникшей совершенно спонтанно, Тревера бросило в жар. Как он мог даже предположить подобное? Ведь его и Рейнольдса связывало слишком многое, они не раз выручали друг друга, сражаясь плечом к плечу. На Фрэнка он полагался как на самого себя, они могли яростно спорить и обмениваться взаимными словесными гадостями, но разве можно забыть, как именно Рейнольдс, рискуя жизнью, вытаскивал его из ледяной ловушки на Плутоне, куда Тревер угодил, сорвавшись в глубокий каньон? Как нес его на себе до станции и делился с ним воздухом (баллон Тревера пострадал при падении, и Рейнольдс поочередно прикладывал маску то к своему, то к его лицу)? Да и Тревер не оставался в долгу. Когда на Юпитере на них напали одичавшие гэттхи, он дрался насмерть за серьезно раненого Фрэнка. Подобных случаев можно было припомнить множество. Фрэнки мог казаться кому‑то слишком расчетливым и холодным, но Тревер знал его как никто и не сомневался в его способности сильно чувствовать, глубоко привязываться и быть надежным, как скала. Во всем, в том числе и в дружбе. Нормальной мужской дружбе, выдержавшей немало испытаний на прочность.
Нет, кто угодно, только не Фрэнк. Тревер поклялся себе, что в наказание за столь паскудные мысли и подозрения он расскажет о них Рейнольдсу — потом, когда весь этот бред завершится. Будет над чем вместе посмеяться. Но что, если Охотник представляет собой опасность и для Фрэнка? Ведь он, Тревер, понятия не имеет о том, что в его отсутствие творится в Олабаре…
Он повернулся к Одо:
— Мне нужно завтра уйти.
— В Олабар? — полуутвердительно произнесла она, глядя куда‑то в сторону.
— Да, — кивнул Тревер. — Понимаешь, там — люди, которым я нужен, и которые…
— Нужны тебе, — закончила Одо.
«В отличие от меня». Что‑то словно взорвалось в мозгу Тревера, он услышал эти слова так ясно, будто они прозвучали вслух. Губы Одо не размыкались, но в то же время она говорила — нет, кричала, — и он не мог не воспринять ее отчаянный вопль. «Ты уйдешь, чтобы больше никогда не возвращаться. У тебя на Земле есть Джун. А о нас ты забудешь через полчаса после того, как покинешь деревню. Я могла бы стать твоим другом, но когда ты думаешь о Джун, тебе ничего не стоит выбросить меня из головы, отодвинуть так далеко, словно меня и вовсе не существует, выставить вон из своей души, как выставляют детей из дома, когда родители хотят уединиться. «Иди пока, пособирай орешки». — «Нет, — Тревер тоже перешел на иной уровень беседы с нею. — Ты не права, Одо. Ты спасла мне жизнь, а я умею быть благодарным и помнить добро». — «Плевать мне на твою благодарность, — ожесточенно возразила она. — Возьми меня в Олабар с собою. Я всегда мечтала там побывать, и обузой тебе не стану. Я же говорила, у меня там есть родственник, брат моего деда — он примет меня. Я никогда нигде не бывала, кроме деревни».
— Выброси из головы эту блажь, — рассердился Тревер. — Хесвур тебя не отпустит. Мне только не хватало, чтобы меня обвинили в похищении ребенка. Хорошо же я отплачу ему за все, что он для меня сделал.
Признаться, большого опыта общения с детьми у него не было, поэтому, если приходилось иметь с ними дело, Тревер разговаривал с ними на равных, как с обычными взрослыми людьми. Иногда получалось жестоко.
Одо независимо передернула плечами, вскинув голову — этот жест должен был означать, что она выше каких‑то глупых обид, и вообще Тревер не стоит того, чтобы переживать из‑за его отказа. Но несколько позже, в тот же день, к нему обратился Хесвур. Без предисловий, как о чем‑то само собой разумеющемся, знахарь сказал:
— Одо пойдет с тобой.