— Неужели? — язвительно осведомился Тревер. — С какой стати? К твоему сведению, я отправляюсь не на пикник, и даже не знаю, что меня самого ждет в Олабаре. А Одо — дитя, за которое следует нести ответственность. Может, тебе почему‑то нет дела до ее судьбы, но я греха на душу не возьму.
— Одо пойдет, — бесстрастно повторил Хесвур. — Послушай. У нее был брат, умерший в трехлетнем возрасте, от той самой болезни, которая косит всех мальчиков — дайонов. Ты явился в Чашу Богов, чтобы разобраться с этим, таково твое главное дело здесь. Одо и мальчик — дети одной матери. Значит, она поможет узнать, что с ним случилось.
Теоретически Хесвур был прав. Болезнь эта, как гемофилия, передавалась женщинами — носителями поврежденного гена, но погибали от нее мальчики. Исследуя особенности генной структуры Одо, можно было выявить нарушение и попытаться устранить его. Девочка оказывалась просто идеальным материалом для такого исследования… но ведь она была не просто «какой‑то девочкой», а небезразличным Треверу человеком, личностью, другом.
— Ты хочешь, чтобы мы работали с нею? — спросил Тревер. — Ты понимаешь, что для этого придется вторгаться в ее тело, делать то, что противно природе дайонов? Хесвур, я не в силах понять, почему ты…
— Одо — все, что у меня осталось в жизни, — знахарь вздохнул. — Но если вы ей не поможете, она обречена переживать смерть своих сыновей или отказаться вообще их иметь. Такой судьбы я для нее не хочу. Лучше пойти на риск сейчас, чем ждать новой беды, опустив руки. Лучше — для Одо и дайонов. Чужак, ее мать зачахла от горя, похоронив сына. Она была моей единственной дочерью. Одо повторит судьбу матери, если ты отвергнешь ее.
— Хорошо, — Тревер потрясенно глядел на Хесвура, понимая, что тот вручает, доверяет ему самое дорогое, отрывая Одо от себя. Наверняка старому дайону нелегко далось такое решение, и только бесчувственный скот… — Но мы можем поступить более разумно. Будет ли тебе довольно моей клятвы: я непременно пришлю за Одо турболет, который за несколько минут доставит ее в Олабар, едва смогу убедиться в нашей с ней безопасности там?
— Дело не в клятве. Дайону следует уходить пешком оттуда, где он появился на свет, и уносить на своих подошвах тепло земли, породившей его. Так — правильно.
— Тогда… я приду за нею. Ваш обычай будет соблюден, — все еще сопротивлялся Тревер.
— Но в том случае, если тебя не будет в живых, кто придет?..
Тревер понял, что может спорить до собственной глубокой старости — и напрасно. Хесвур был дьявольски упрям. Он считал, что чужак и Одо должны уйти вместе завтра. Сказать ему «нет» Тревер не мог, сообразив, что знахарь завершит их спор простым упоминанием о спасении его жизни. А долг платежом красен, никуда не денешься. Да, Хесвур оказался мастером выкручивать руки.
— Договорились, — проворчал Тревер.
— Одо вынослива и здорова, может идти долго и не уставать. Она никогда не жалуется, знает, что можно есть, а что нет, и молчит, когда ее не спрашивают, — заметил Хесвур, — она не станет тебе обузой. Я велю ей подчиняться тебе во всем под страхом проклятия и отлучения от рода. Хуже этого для дайона нет ничего.
«Может, и так, — подумал Тревер, — но, сдается мне, эта куколка бывает столь строптива и независима, что никакие проклятья и заклятья не подействуют. Вот тогда я хлебну с нею проблем».
Айцуко с беспокойством взглянула на старинные солнечные часы, украшавшие Белую башню, самое высокое строение в Олабаре, и поняла, что ей нужно спешить. Следовало забежать к Кангуну и рассказать ему и Джошуа о своем столь удачном визите к Чеону, а потом мчаться в бар — близилось время, когда она обычно выступала. Владелец заведения бывал страшно недоволен, когда Айцуко опаздывала, а такое, увы, случалось слишком часто. Он даже как‑то пригрозил, что выгонит ее, если девушка и дальше станет пренебрегать своими обязанностями. И что она тогда станет делать? Искать новое место? Попробуй найди. Сложность заключалась в том, что Айцуко наотрез отказывалась оказывать знаки расположения полупьяным гостям, так и норовившим выяснить, какими еще талантами наделена хорошенькая юная певичка. Айцуко же считала это оскорбительным для своего достоинства и никогда не садилась к ним на колени, не позволяла щипать или гладить себя, не говоря о том, чтобы продолжить вечер в компании одного или нескольких очумевших от похоти мужчин. Она была певицей, но не шлюхой, опровергая распространенное убеждение в том, будто между этими словами смело можно ставить знак равенства. У хозяина из‑за нее было немало весьма неловких ситуаций, он говорил Айцуко, как рискует тем, что рано или поздно отвергнутые ею ухажеры попросту разнесут его заведение. К слову, уже из нескольких таких же она вылетела из‑за своей несговорчивости, так что приходилось держаться за место работы, где ее пока терпели, и не испытывать хозяйские нервы на прочность еще и другими нарушениями. Вообще‑то Айцуко понимала, что здесь ей платят такие жалкие гроши, за которые ее репертуар мог бы ограничиваться от силы двумя куплетами, а она пела до самого закрытия и потом еще оставалась, чтобы вымыть полы и помочь служанке разобраться с посудой, и все — за те же деньги. Не очень‑то справедливо, правда?..