Мне пришлось бы выложить все, раскрыть существование Джошуа. Это означало бы полный провал моей карьеры. Можешь себе вообразить, в каком свете я бы предстал перед Советом?
— Да, — признал Тревер, — ситуация неприятная. И ты смог продолжать работу?
— А что мне еще оставалось делать?
— Но потом… если бы я действительно не вернулся, а пришло бы время отправиться на Землю, как бы ты вышел из положения?
— Джошуа, — напомнил Фрэнк. — Нам с ним пришлось бы всю оставшуюся жизнь разыгрывать один и тот же спектакль.
Тревер в очередной раз восхитился сообразительностью, хладнокровием и железной логикой Рейнольдса, готового осуществить поистине дьявольский план. Хотя, признаться, ему вдруг стало очень не по себе при мысли о том, что кто‑то способен заменить его в жизни, словно одну вышедшую из строя деталь в механизме на другую, точно такую же. Было о чем поразмышлять. Например, о том, что Комиссия по этике научных изысканий, излюбленный объект язвительных нападок Тревера, не так уж и неправа относительно упорного нежелания отменять мораторий на клонирование человека. Все‑таки, как ни крути, а это явное покушение на неповторимость каждой отдельной личности.
«Шаиста». Всего одно слово, написанное его рукой, заставило Тревера на некоторое время перестать думать обо всем остальном. «Шаиста» — и дата, та самая, когда он покинул Олабар, а очнулся уже в лесу. В висках запульсировало, он почувствовал внезапное непреодолимое волнение. С какой стати он написал это слово в тот роковой день? Как оно могло быть связано с некоей назначенной (им? ему?) встречей, о которой он обмолвился Фрэнку?
Пережившее века выражение «Ищите женщину»… почему же он ни разу, думая о загадочном Охотнике, даже не предположил, что тот может оказаться… Охотницей?!
Что и говорить, Тревер отнюдь не принадлежал к счастливой когорте бесконфликтных людей — так что по всей Галактике врагов у него было не счесть. И практически любой из них едва ли упустил бы возможность при удобном случае припомнить Треверу кое — какие детали их столкновений. Тем более на Меркурии, где он успел изрядно наследить во всех поясах.
Но даже среди людей, которые имеют массу оснований тебя ненавидеть, есть категория самых злопамятных и непримиримых — и они едва ли успокоятся, пока не испустят последний вздох. Отвергнутые женщины.
Шаиста. Причем, она являлась не просто «одной из многих». Когда‑то, очень давно, Тревер имел несчастье жениться на ней. Он тогда был очень молод, беден и очень глуп — сплошной ветер что в голове, что в карманах, а многие его действия диктовались не разумом, но органами, расположенными несколько ниже, чем голова. И красавица Дебора сумела этим воспользоваться.
Ну да, Дебора. Не Шаиста, появившаяся чуть позже. Итак, по порядку.
Имя Деборы делла Вильяфранка (от одного имени можно сойти с ума!) гремело по всему Меркурию. Великая, несравненная, королева сцены, ее чарующий голос, растиражированный во множестве записей, звучал повсюду. Несмотря на отнюдь не юный возраст, она была фантастически, сногсшибательно красива… и далека от Тревера, как созвездие Лебедя от Солнечной системы. Тем не менее, судьба скроила одну из своих гримас, и юный Тревер, как уже говорилось, безвестный нищий парень семнадцати лет от роду, познакомился с этой живой легендой лично и так, что ближе некуда.
Тогда Тревер был страстно увлечен древними единоборствами и даже участвовал в состязаниях наравне со взрослыми мужчинами. Причем, он старался никогда не пользоваться всяческими хитроумными электронными приспособлениями — мощное защитное поле превращало бой в своего рода шахматную партию. Нет, его влекли только те виды состязаний, где подобные штучки не были приняты, а боец выходил на ринг, вооруженный лишь собственной ловкостью, гибкостью и физической мощью. К глубокому сожалению Тревера, в его возрастной категории такие бои были запрещены, но он обошел закон и постарался «вписаться» в систему полулегальных соревнований, где не имели никакого значения ни возраст, ни вес. Помимо прочего, это давало возможность подзаработать — если тебя не убьют на ринге, конечно. Но тут уж будешь виноват только сам.
Он работал в стиле киу — кушинкай и к своим семнадцати годам был обладателем зеленого пояса, хотя иногда для солидности врал, что черного. Впрочем, бьют, как известно, не по поясу, а по ребрам, так что — какая разница!