Я готов был посмеяться и над собой, ожидавшим неземных чудес, а получившим обычный взрыв ощущений, не лучше и не хуже того, что мог бы испытать с любой случайной подругой.
Но едва всё закончилось, прежде чем было произнесено хоть одно слово, я понял свою ошибку. Елена приходила в себя, глаза ее были прикрыты. Казалось, она дремлет. И вместе с тем в слабом ночном свете я видел, как быстро меняются, твердеют черты ее лица, как в них прорезается прежняя ирония. Обнаженная, еще со следами моих неостывших поцелуев на шее и на груди, она опять становилась недосягаемой. Не было никакой моей победы. Эта бесовка, возомнившая себя небожительницей, по своей прихоти спустилась на землю, использовала меня, а теперь — возносилась обратно в свой мир, куда мне не было доступа.
Зато у меня вмиг исчезло подкатившее было пресыщение. Разумеется, я готов был Елену возненавидеть. Но при этом — если не телом, то душой — желал ее еще сильнее, чем прежде.
Она открыла, наконец, глаза и произнесла задумчиво, прислушиваясь к остаткам своих ощущений:
— Это было хорошо. Даже очень хорошо.
— Скажи еще спасибо! — разозлился я.
— Спасибо.
— Рад стараться!
— Ты снова сердишься? — лениво спросила она. — Тебе хотелось большего? Какой-то власти надо мной? Это невозможно.
— Просто я не понимаю, какого черта тебя занесло именно в мою постель! Если уж тебе приспичило, могла бы найти профессионального жиголо с искусственно увеличенным членом!
Она усмехнулась:
— Думаешь, у меня таких не было? Эти безмозглые профессионалы не могут дать самого главного. Мой милый шпион, я — женщина, а не самка, мне нужно настоящее. А настоящую страсть и настоящую нежность не подделать никакой хирургией.
Она встала, чтобы пройти в ванную.
— Елена! — окликнул я.
— Что? — Она стояла нагая, спиной ко мне, только чуть повернув голову.
— Ты действительно отпустила охрану, или кто-то следовал за нами тайком, как за мной на областном шоссе?
— Отпустила, отпустила, мой шпион! — бросила она через плечо и зашлепала босыми пяточками по, полу.
Потом мы лежали рядом, укрывшись одним одеялом. Она сама, устраиваясь поудобнее, прижалась ко мне.
— Расскажи о себе хоть что-нибудь! — потребовал я. — Могу я узнать хотя бы твой календарный?
— Это очень важно для тебя? Ну, сорок семь.
— Значит, генную профилактику ты прошла примерно в двадцать два года, и родители твои были еще молоды. Кто они, где они сейчас?
— Какая разница? — сонно пробормотала она. — Я их давно не видела, я их почти забыла.
— Разве так бывает? — удивился я. — Мне, одинокому, этого не понять.
— У нас на фирме свой порядок: тот, кого к нам принимают, должен оборвать все прежние связи.
— Родственные?
— Родственные, дружеские, какие еще бывают… — выговорила она, засыпая, и вдруг слегка очнулась, засмеялась: — Ну вот, кажется, я и выдала тебе один наш секрет.
— Уже второй.
— Правда? — она совсем проснулась. — Какой же первый?
— Ты нисколько не удивилась, когда я сказал, что бессмертная эпоха может скоро закончиться. Ты знала об этом. У вас на фирме кто-то основательно занимается прогнозированием. Видимо, та же группа, что готовила программу депутату Милютину. И ваши ребята вычислили примерно ту же картинку будущего, что и я.
Она повела под одеялом голым плечиком:
— Думай, что хочешь. Будущее всё равно у каждого свое. А сейчас давай хоть немного поспим…
Под утро я проснулся от ее прикосновений. Она осторожно и умело водила кончиками пальцев по моей шее, потом — по груди, потом — по животу. Всё бешенство любви и ненависти вскипело во мне и растеклось по жилам. Я навалился на нее, даже не поцеловав. Ее это нисколько не смутило. Она сама раскрылась и обхватила меня длинными, сильными ногами:
— Вот такой ты мне и нравишься… Сердитый… Только не торопись!
Потом, умытая, причесанная, подкрашенная, она пила кофе на моей крохотной кухне. А я сидел напротив и следил за каждым ее движением, за каждой гримаской ее прелестного лица. Она уже вызвала машину с охраной (просто включила на «карманнике» маячок наведения, не сказав ни слова, чтоб я не смог ничего подслушать). Истекали наши последние минуты.
Я чувствовал себя как выжатый лимон. Если бы на месте Елены была любая другая женщина, я мечтал бы только об одном: чтобы она поскорей исчезла. Но эта дьяволица с огненно-синими глазами, похоже, свела меня с ума. Я прощал ей уже и надменность, и снисходительную иронию. Одна мысль о том, что мы больше не увидимся, угнетала меня сильнее, чем грядущие мировые катастрофы.