Остатки гордости не позволяли мне задать прямой вопрос о будущем, и я осторожно пошел в обход:
— Значит, порядки в вашей фирме как в средневековом монастыре?
Она недоуменно подняла брови. Как видно, ее представление о монастырях было очень смутным.
— Тот, кто поступал в монастырь, — пояснил я, — отказывался от родственников и друзей. Да еще менял имя… Ты ведь не только порвала с родными, ты и фамилию сменила?
Она усмехнулась и отпила кофе.
— Ладно, — сказал я, — не хочешь — не отвечай. Но вот какая штука: обитатели монастырей давали обет воздержания. Любовные отношения у них считались смертным грехом. В вашей фирме до такого изуверства как будто не дошли.
— А ты сомневаешься? — засмеялась Елена. — Сегодня ночью ты получил мало доказательств?
— Я сомневаюсь в другом. Если, поступая на фирму, вы должны были оборвать все прежние привязанности, то почему вам позволяется заводить новые за ее стенами?
— Что ты имеешь в виду? — насторожилась она.
— Как раз сегодняшнюю ночь. Выходит, вас не обязывают выбирать любовников и любовниц только в своем коллективе? Это кажется нелогичным для тайного общества. К чему тогда строгости при поступлении?
Елена отставила пустую чашку и спокойно сказала:
— Пока нам разрешается иметь увлечения на стороне. Даже с известной долей риска.
Ее «карманник» залился мелодичной трелью. Она поднялась:
— Ну всё, машина у подъезда! Не провожай меня вниз, только выпусти из квартиры.
Я молча пошел за ней к двери. Никакая сила не заставила бы меня сейчас совершить последнее унижение и попросить о новой встрече. Я так и загадал: попросит она сама — увидимся, нет — значит нет.
Но Елена не попросила. Она приказала. Уже стоя на пороге, небрежно чмокнула меня в щеку:
— Ты больше не звони! Я сама позвоню, когда мне будет удобно. И приеду, когда смогу вырваться. А ты не звони!
Если бы мне посмела сказать что-нибудь подобное любая другая женщина, я послал бы ее к черту, я забыл бы о ее существовании прежде, чем за ней закрылась дверь. Но, когда эта дверь захлопнулась за Еленой, я остался стоять в крохотной прихожей и, презирая себя, тихо радовался: мы еще увидимся, сегодняшняя ночь повторится…
А потом — что-то словно подтолкнуло меня к компьютеру. Во мне всё же вырабатывался профессионализм сыщика, и даже моя идиотская влюбленность не могла этому помешать. Окна моей квартирки выходили на противоположную от подъезда сторону, однако над подъездом стояла видеокамера. Я подключился к ней.
Я увидел на экране, как Елена выходит на улицу. У тротуара ее ждала машина. Не какой-нибудь мощный «Тритон» или представительский «Ганимед» — всего лишь неприметный темно-серый «Оберон». Задняя дверца машины открылась. Елена наклонилась туда, что-то сказала. Ей что-то ответили. Она рассмеялась и села в машину. «Оберон» умчался.
Я выключил компьютер и задумался. Конечно, я испытывал обиду. Конечно, ревновал Елену к ее спутникам, с которыми она возвращалась в свою закрытую жизнь.
Но — независимо от моих чувств — мой мозг напряженно просеивал, снова и снова, наши разговоры. Что-то из сказанного ею было очень важным, задело меня, удивило, потом позабылось. Какое-то слово. Я пытался его отыскать.
И я вспомнил это слово, я оценил его значение. В сравнении с ним все прежние проговорки Елены казались пустяками. А вот теперь она проболталась по-настоящему. И ничего не заметила. Не поняла, что за тайну выдает простое, коротенькое слово «ПОКА».
15
Несколько следующих дней я почти не выходил из квартирки-офиса. Я валялся на диване, ждал звонка от Елены, пил пиво и предавался исконному русскому занятию, которое Беннет обозначил как «самого себя копание, самого себя критика». Чем больше банок с пивом я опустошал, тем больше угнетала меня собственная никчемность. Меня уже не утешала роль матроса с «Титаника». Что толку — неведомо для экипажа и пассажиров качать в темном трюме бесполезную помпу! Мне хотелось что-то предпринять. Но что я мог сделать? Выбежать на улицу и закричать об опасности? Сбросить свои прогнозы в Интернет? В первом случае меня отправили бы в психиатрическую больницу, во втором — на мои электронные вопли никто не обратил бы внимания. А жалованья в ооновской Службе я лишился бы наверняка.
На всякий случай я опять запустил большой компьютер на поиски в Интернете. Я не рассчитывал найти единомышленников, но, может быть, отыщется хоть какая-то подсказка. Через полчаса компьютер выбросил на экран всё, что сумел наловить. Это была в основном информация новомодных церквей, расплодившихся за последние, бессмертные десятилетия (ну, не могут люди обойтись без мистики и сверхъестественного!). Церковь Божественной Науки сообщала заповедь святого Норберта Винера: «Мы изменили мир так радикально, что теперь сами должны измениться, чтоб выжить в этом мире».