Господин Милютин, как положено, поблагодарил высокое собрание, и Дума перешла к другим вопросам. Словно спешила забросать принятый закон ворохом будничных дел. В следующих выпусках федеральных последних известий о нем уже не упоминалось.
Я попробовал выяснить, откуда взялся независимый депутат Василий Милютин. Архив Думы с готовностью выдал мне на экран массу интересных сведений об этом экономисте из Петрограда, о его научных трудах, его спортивных увлечениях, его очаровательной жене и еще более очаровательной дочери. Неясным осталось только одно: кто, черт возьми, пропихнул его в Думу?!
В России, как во всех цивилизованных странах, законы разрешают кандидату не раскрывать источник финансирования его избирательной кампании при условии, что сумма затрат не превысит установленных пределов. Господин Милютин, избираясь в российский парламент, потратил ровно столько, сколько было дозволено. Источник этих средств он пожелал сохранить в тайне.
После четырех суток непрерывной работы мой большой компьютер просигналил, что готов выдать результат. Я уселся в кресло, закурил. Сердце билось учащенно, как перед взлетом на дельтаплане. Отчего-то вспомнилась песенка, которую любил мурлыкать дед:
Я коснулся клавиши. На экране потекли вязкие потоки мировых экономических событий, пронося погруженные в них горящие ядра — обозначения смертей и катастроф. Моя методика оправдалась, хотя и не полностью. Кое-какие связи бросались в глаза, но охватить всё половодье было трудновато. Пришлось его прервать. И промучиться еще несколько часов над окончательной программой, способной его укротить. Зато уж после нового запуска результаты пошли в такой наглядной форме, словно провернулся гигантский калейдоскоп и миллионы разноцветных осколков сложились в ясную, ошеломляющую картину…
Об этом предупреждал накануне смерти дед. О чем-то подобном сочинял стихи Али Мансур. Если старый арабский поэт еще не умер в лагере, он мог бы сейчас посмеяться, глядя на экран моего компьютера. А мне было не до смеха. Я готовил себя к тягостному зрелищу, но действительность превзошла любые ожидания, я испытывал настоящий шок.
История вовсе не кончилась с уничтожением обезумевшего мирового Юга. Она не кончилась с полной победой на планете западной буржуазной демократии. И, тем более, не кончилась с приходом генной медицины и бессмертия.
Напротив. Полученные мной результаты говорили (да просто вопили!) о том, что все предыдущие кризисы, обусловленные законами поведения человеческих масс, кризисы, преодоление которых потребовало таких грандиозных усилий и жертв, были всего лишь прелюдией. Что главный, самый страшный кризис начинает развиваться только теперь, когда фанатичные массы исчезли, планета Земля стала просторной, энергия производится в изобилии, а жизнь представляется вечной.
Поразительным казалось не то, что два обреченных на смерть старика — мой собственный дед и Али Мансур — всё предвидели. Поразительной предстала самодовольная слепота нынешних победителей. Они не сумели понять, что буржуазная демократия — это не торжество человеческого разума над звериной человеческой первоосновой, а компромисс между ними. Но компромисс действует лишь в определенных условиях, он не мог длиться бесконечно.
Буржуазная демократия так долго была оптимальным способом выживания и развития цивилизации именно потому, что соответствовала природе человека — смешанной, фарсовой. Пока эта природа не претерпела изменений, пока ее важнейшая составляющая, средняя продолжительность жизни, оставалась прежней, буржуазное общество могло перестраиваться — организационно и психологически, — чтобы поддерживать равновесие с научным прогрессом. Но ведь целью прогресса и подлинным смыслом истории было не что иное, как достижение бессмертия…
То, что в конце XXI века мы привычно называем этим словом, в действительности пока означает всего двукратное — до ста сорока — ста пятидесяти лет — увеличение наших земных сроков. Но уже такая прибавка оказалась тем ПОРОГОМ, переход через который привел к необратимым изменениям. Весь ритм нашей жизни, установленный миллионами лет эволюции и тысячелетиями цивилизации, рассчитанный на «нормальное», — грубо говоря, семидесятилетнее, — существование, пришел в катастрофическое противоречие с новой реальностью.