— А что ты предлагаешь, Вит? У тебя есть какие-то соображения?
— Пока я собираюсь продолжить расследование. И мне нужна твоя помощь.
— Всё, что угодно!
— Хорошо, слушай: мне надо узнать кое-какие подробности, явно секретные, о работе Государственной Думы, это наш парламент. В такие заоблачные выси меня, конечно, никто не пустит, несмотря на ооновский мандат. Поэтому тебе придется…
— Но мы не занимаемся политикой, Вит!
— Не морочь мне голову!! — закричал я. — Боретесь с коммунизмом, исламизмом, анархизмом и не занимаетесь политикой?!
— Но, Вит, речь идет о демократическом органе власти суверенной демократической страны. Мы не можем совать нос в чужую парламентскую кухню.
— Можете! Свяжись с ЦРУ, с Госдепартаментом, с разведками Англии, Германии, Японии, да тебе лучше знать, с кем связаться! Или ты хочешь сказать, что нынешняя ООН — это не коллективный штаб Запада по управлению миром? Так пытайтесь управлять всерьез, чёрт бы вас побрал, пытайтесь бороться, хоть что-то делать, пока и политика не вырвалась из ваших рук!
Беннет встрепенулся, зарычал:
— А как она может вырваться?!
— Ты еще не понял? — Всё-таки я чувствовал себя задетым его «надо же, именно ты» и сейчас мог с полным правом взять реванш: — Да самые гибельные конфликты запылают как раз в сфере политики! Буржуазная демократия с ее межпартийной борьбой была хороша только при людской недолговечности. Политические неудачники, как в бизнесе, выходили из игры, истратив отпущенные им природой силы и время. Сменяемость лидеров обеспечивали не столько выборы, сколько процессы старения… Ты понимаешь, о чем я говорю? Влияние активного деятеля на жизнь общества — находился он на государственном посту или в оппозиции — длилось до тех пор, пока он тоже не исчерпывал силы и не отправлялся на покой либо в небытие, освобождая сцену… Сейчас мы по-прежнему ограничиваем сроки пребывания у власти и хотим верить, что всё будет в порядке, но со сцены-то никто не уходит! На ней остаются и накапливаются все честолюбцы, жаждущие власти и славы, все одержимые, мечтающие о переустройстве мира по своим прожектам. Все — со своими идеями, принципами, а главное — со своими кланами… К тебе и к тем, кого ты называешь главными дураками, всё это тоже относится!
Мне хотелось уязвить его и окончательно рассчитаться, но Беннет уже овладел собой.
— Ты в самом деле считаешь, что положение так серьезно? — спросил он спокойно.
— Видишь ли, наверное, мне легче, чем тебе, представить масштаб угрозы. Я родился в России, историю моей страны я прожил и чувствую, как собственную жизнь. Конечно, бессмертия у нас не было, зато были времена, когда и естественная продолжительность жизни политика становилась для его конкурентов нестерпимо велика. Мы, русские, привыкли списывать всю мерзость и кровь, с этим связанные, на свою нецивилизованность. Но простая логика подсказывает, что и в самом цивилизованном, по вашим, по западным меркам, обществе переход к бессмертию означает гибель демократии. Политическая состязательность неминуемо обернется террором против соперников и подавлением несогласных.
— Если допустить, что ты прав, — сказал Беннет, — получается, что мы катимся к Четвертой мировой войне?
— Я бы назвал ее Всепланетной Гражданской.
— Звучит красиво, — угрюмо согласился Беннет. — И на оставшееся мирное время, ну относительно мирное, ты отпускаешь нам всего лет десять-двадцать? Ты большой оптимист, Витали, и у тебя щедрая душа… — Он помолчал немного, потом небрежно спросил: — Так чем тебе не угодил ваш уважаемый российский парламент?
Я быстро пересказал ему ситуацию с законопроектом Милютина.
— Действительно любопытно, — заметил Беннет. — Правда, в парламентах бывают всякие чудачества. И что именно в этой истории тебя заинтриговало?
— Во-первых, я хочу узнать, каким зельем господин Милютин так опоил своих коллег-депутатов, что эти сонные лентяи, которые годами пережевывают любой пустяковый вопрос, вдруг встрепенулись и одним духом перекинули через себя закон с непредсказуемыми последствиями.
— А во-вторых?
— А во-вторых: кто, черт возьми, вообще провел в Думу этого красавца Милютина?
— Как ты надеешься это разгадать? — осведомился Беннет.
— Очень просто: нужно выяснить, кто финансировал его избирательную кампанию.
— Хорошо, — сказал Беннет, — я постараюсь узнать всё, что тебя интересует. — И вдруг спохватился: — А ты случайно, от возбуждения, ни с кем не поделился своими прогнозами?
— Помилуй! Я знаю, что такое служебная тайна. Я не болтун. Да, наконец, у меня просто нет ни друзей, ни знакомых.