Я вернулся к записи игры и пустил ее с того места, где остановился осенью 1939-го. Я уже понял, что в прежних депутатских розыгрышах Второй мировой события первых двух лет войны протекали почти так же, как в действительности. Ничего удивительного: участники были жестко привязаны к историческим фактам и могли отклоняться от них только в пределах реального. Никакие чудеса вроде падения Тунгусского метеорита на ставку Гитлера не допускались. Поэтому депутаты стремились проскочить 1939-й и 40-й, как шахматисты отработанный и надоевший дебют, чтоб поскорей добраться до решающих битв 41-го и 42-го. К тому времени допустимые отклонения скапливались, нарастали, и игроки могли действовать более раскованно.
И только последняя игра приняла неожиданный оборот. В январе 1940 года, когда на Западном фронте продолжалась «сидячая война», а на Карельском перешейке в сорокаградусные морозы советские войска с чудовищными потерями штурмовали финскую линию Маннер-гейма (в инженерном отношении куда более слабую, чем линия Мажино), виртуальный де Голль, как и его реальный прототип, выпустил свой меморандум. Никто из игроков и внимания не обратил на то, что игравший за Францию депутат Милютин ввел единственное, вполне допустимое отклонение: де Голль заказал машинисткам не 80, а 130 экземпляров меморандума. 80, как в истории, он отправил политическим и военным деятелям, а дополнительные 50 послал видным журналистам, писателям, философам.
Всплеск эмоций французской элиты получился чуть более сильным. И результат оказался предсказуемым. Если жесткая государственная система за подобную выходку стерла бы дерзкого полковника в порошок, то гнилая французская тех дней предпочла откупиться от него чуть большими уступками. Не в мае, как в реальной истории, а уже в феврале де Голля произвели в генералы и дали ему сформировать собственное механизированное соединение. Не дивизию, а целый корпус. Ему позволили собрать туда 500 танков, которых он добивался, и необходимое количество пехоты. И, наконец, ему разрешили (только отвяжись!) самому выбрать участок фронта, где он станет действовать. Вот и все невеликие преимущества, которые виртуальный де Голль получил в сравнении со своим реальным двойником. Но для такого человека и этого оказалось достаточно.
Человека? Виртуальный де Голль был всего лишь сгустком электромагнитных импульсов. Но в сгустке были с максимальной точностью закодированы интеллект и решимость настоящего де Голля. Тот, настоящий, и после поражения сумел спасти честь Франции, возглавив Сопротивление. Виртуальный де Голль сумел поражения не допустить.
Разумеется, по условиям игры он не мог знать заранее, что немцы готовятся нанести удар кинжальным танковым клином именно сквозь Арденны. Однако анализ обстановки неминуемо привел его к такому выводу. И местом формирования своего корпуса он выбрал деревушку на французских склонах Арденн, недалеко от Седана.
Главнокомандующий, флегматичный генерал Гамелен, выслушав его в своей резиденции в Венсеннском замке, недоуменно пожал плечами: «С чего вас туда потянуло, де Голль? Арденны непроходимы, немцы сквозь них не полезут. В случае обострения решающие события развернутся в северной Бельгии. А впрочем, мы всегда успеем перебросить ваш корпус, куда понадобится. Я не верю в ваши мобильные теории, эта война будет такой же медленной, как прошлая».
Сам де Голль, разумеется, не сомневался в своих теориях. Он всегда был идеологом стремительной моторизованной армии. Но, вырвав у бюрократии всё, что только удалось, и размышляя, как распорядиться полученными возможностями, он должен был многое переоценить. Французские танки превосходили немецкие по толщине брони и вооружению, но, в отличие от них, были слишком тихоходны. Для быстрых маршей и глубоких прорывов они не годились. Однако главная проблема заключалась не в конструкции танков. Истощенная, сама в себе разуверившаяся нация не могла вести наступательную войну. А раз так, преступно было бы сейчас звать в атаку. Первая же неудача могла сломить душу страны окончательно и обернуться катастрофой.
Пока еще (пока!) Франция была способна хотя бы обороняться. Что в такой ситуации мог сделать он сам, не министр, не главнокомандующий, всего лишь командир корпуса? Только одно: помочь своему народу выстоять под неизбежным ударом, принести ему первый успех, дать возможность снова поверить в свои силы.
8 затишье начала весны 1940 года о де Голле почти забыли, и он сам больше не хотел о себе напоминать. Журналисты, которых он недавно взбудоражил своим меморандумом, искали с ним встречи, но он не отвечал на их письма. Он знал, как это будет воспринято: недовольному полковнику бросили генеральское звание, и он сыто успокоился. Но пусть думают что угодно, лишь бы не привлекать внимание к тому, где он сейчас находится, куда стягивает для своего формирующегося корпуса — по батальону, по роте — танки (по возможности новых образцов) и солдат. Пусть как можно меньше людей знают, что он на арденнском участке фронта. А те, кто знает, пусть придают этому как можно меньше значения. Тем меньше будет опасность, что всё это обеспокоит немцев.