Метрдотель важно поклонился — сначала Елене, потом мне:
— Сударыня. Сударь.
Из вестибюля в ресторанные залы вели три огромные двери с вензелеобразными цифрами: «XVIII», «XIX» и «XX».
— Простите за вопрос, любезные гости, — сказал метрдотель, — вы не супруги?
— Пока что даже не любовники, — ответил я.
Елена улыбнулась без всякого смущения.
Метрдотель с самым серьезным видом, одними глазами и уголками губ выразил понимание ситуации и торжественно объявил:
— Тогда рекомендую век восемнадцатый!
Мы прошли за ним в полутемный зал с редко расставленными столиками. В центре каждого из них высился бронзовый скульптурный канделябр с зажженными свечами. Никакого другого освещения не было.
— Сюда, сюда извольте пожаловать, — приговаривал метрдотель, подводя нас к свободному столику.
И едва мы опустились в кресла, как обнаружили, что не видим и не слышим никого из своих соседей. Мы были словно одни в зале. Только огоньки на других столиках светились, подрагивая, как далекие созвездия в ночи.
— Что это за горящие палочки? — спросила Елена. Впервые я услышал в ее голосе удивление.
— Это свечи, — сказал я. — И, судя по медовому запаху, из настоящего пчелиного воска. Мы с вами находимся в эпохе Екатерины Великой и ее сына Павла. Тогда еще не было ни лазерных световых полос, ни даже примитивного электричества.
— Да, припоминаю, — ответила она, — что-то подобное я видела в фильмах из старинной жизни. Значит, мы в восемнадцатом веке? Я плохо знаю историю.
Теперь эта надменная женщина впервые призналась, что чего-то не знает. Наверное, на нее действовала атмосфера древнего замка.
— Конец восемнадцатого, — ответил я, — почти триста лет назад.
Метрдотель исчез, точно растворился, а у столика возникли из темноты сразу трое официантов в нарядах придворных слуг. Перед нами появился фарфоровый сервиз, расписанный видами старого Петербурга и парусными кораблями, а к нему — серебряные ложки, вилки, ножи, какие-то щипчики. Тихонько лег на скатерть фолиант в кожаном переплете с золотым тиснением — список яств и напитков. Елена стала перелистывать его:
— Медвежье мясо, оленина, рябчики. Что такое рябчики?… Икра двенадцати сортов. Разве столько бывает?! Уха стерляжья, пирог архиерейский…
В ней на глазах исчезала надменная предводительница и проявлялась обыкновенная любопытная женщина:
— Я хочу попробовать это! И еще это! Нет, лучше это! Гусь, фаршированный черносливом!.. Нет, лосось в винном соусе!.. Нет, паштет по-брауншвейгски!
Я засмеялся:
— Ну, Елена Прекрасная, вы еще капризней, чем ваша знаменитая тезка!
— Кто это? — с иронией спросила она. — Одна из ваших жен или приятельниц?
Рядом со столиком появились трое музыкантов: скрипка, флейта и какой-то старинный рожок. Негромко полилась причудливая мелодия, проникающая в душу. Казалось, они играли только для нас двоих.
— Елена, — упрекнул я, — вспомните: историю Троянской войны вы изучали в школе. Ну «Илиада», Гомер!
— Гомер? — она слегка подняла брови. — А-а, Древняя Греция! Что-то припоминаю.
— Об этом легко справиться в Интернете.
— А зачем? — искренне удивилась она.
— Мне казалось, на вашей фирме интересуются историей.
— Не понимаю, Виталий. Какая история? Наш бизнес — редкоземельные элементы.
— Те из вас, кто готовил программу депутату Милютину, очень хорошо знают и чувствуют историю.
— Вот как? — она закрыла фолиант, голос ее зазвучал холодно. — Так вам это известно?
— Служба, знаете ли.
— А сюда вы меня пригласили тоже по службе? Или всё-таки потому, что я вам нравлюсь?
— Представьте, о том же спрашивал меня вчера мой нью-йоркский начальник.
— И что вы ему ответили?
— Ему я сказал, что за личными делами никогда не забываю о служебных. Вам повторю то же самое в обратном порядке.
Елена покачала головой:
— Вы поразительный циник! Значит, хотите совместить приятное с полезным? Выудить из меня информацию и соблазнить меня?
— Ладно, — примирительно сказал я, — со мной всё ясно. А вы зачем откликнулись на мое приглашение? Чем я-то вас притянул? Вы отлично понимаете, что как источник информации я вряд ли сумею вам пригодиться, зато как мужчина готов послужить с великим усердием. И вы сюда явились. Это значит…
Она рассмеялась:
— Это значит, что вы негодяй! Но почему вы так откровенны? Прием соблазнения?
— Нет, — честно признался я, — прием самозащиты. Для того, чтобы не влюбиться в вас по-настоящему.