Она притихла, посерьезнела. В слабом освещении ее синие глаза стали почти черными, в них отражались огоньки свечей. И мне показалось, что она посмотрела на меня с сочувствием.
Я сделал заказ. Нам принесли водку лучшей российской марки «Ледяной дом» в матовом с золотыми узорами стеклянном штофе, изображавшем очертания этого легендарного дома, и французское вино для Елены с портретом Вольтера на этикетке. Подали холодную осетрину, дымящееся — только с огня — оленье мясо, остро пахнущее пряностями, икру, паштеты, какие-то маленькие, необыкновенно вкусные пирожки. Впрочем, здесь всё было необыкновенно вкусно.
— За что мы выпьем? — спросила Елена.
— Как говорил мой дед, налив себе рюмку и чокнувшись с бутылкой: «Со свиданьицем!»
— Он был так одинок? — Своим быстрым и точным умом она сразу уловила главное.
— У него был я.
Музыканты тихо исчезли в полутьме. К столику подошел красивый седой старик в бархатном костюме. В наше время такие пожилые лица почти не встречаются, его декоративная старость, конечно, была результатом искусного грима. Но выглядел он великолепно. Старик остановился возле нас, откинул голову и начал — по видимости громко, а на самом деле вполголоса, чтоб не мешать сидевшим за другими столиками, — читать стихи:
— Что он читает? — тихо спросила Елена.
— Державина. Великого русского поэта тех времен, в которых мы с вами находимся.
— А почему вы стали так печальны, господин шпион? Это просто невежливо. Действуйте, продолжайте. Выпытывайте мои тайны, соблазняйте меня. Развлекайте, если уж пригласили!
Я махнул рукой, и старик, низко поклонившись, исчез.
— Понимаете, Елена Прекрасная, — мне трудно давались слова, — мы существуем в мире абсурда.
— Возможно, — улыбнулась она.
— Бессмысленно обижаться на стихийное бедствие, но можно предвидеть, к каким разрушениям оно приведет! Жизнь — это преодоление энтропии, бессмертие — победа над ней. И мы вообразили, что можем стать бессмертными, обеспечив свободу реализации единственному человеческому началу, самому энтропийному — эгоизму! В смертные времена, куда ни шло, он давал одним, за счет гибели других, возможность прожить куцую жизнь и оставить потомство. Но эгоизм и бессмертие — две половинки критической массы, пострашней урановых. Мы их сложили в идиотском самоослеплении и наслаждаемся результатом, не понимая, что цепная реакция уже идет. Она просто запаздывает на какие-то естественные микросекунды…
— И для уменьшения вселенской энтропии я должна немедленно лечь с тобой в постель? — насмешливо спросила Елена.
Я оттолкнул ее руку:
— Убирайся! Вы все играете, ты тоже играешь в какую-то свою игру! А я играть больше не желаю, вот в чем разница между нами!
У столика возник встревоженный официант в наряде придворного слуги:
— Наши дорогие гости чем-то недовольны?
— Всё в порядке! — сказал я. — Мы обсуждаем свои интимные проблемы. Дома для этого недостаточно романтичная обстановка.
Официант поклонился и отступил в темноту. Огоньки свечей чуть колыхнулись от движения воздуха.
— Разве ты сам не играешь? — сказала Елена. — Ты ведь не бросаешь свою службу.
— Всякая игра — иллюзия! А я уже объяснял тебе, что не питаю никаких иллюзий, служу только из-за денег. Почему я должен от них отказываться? Я намерен досмотреть этот всемирный спектакль с максимально возможным комфортом!
И тут случилось неожиданное. Она сама взяла меня за руку и чуть наклонилась ко мне:
— Ты становишься очень привлекательным, когда сердишься.
— Оценила мой прорвавшийся темперамент?
Она еще больше приблизилась, я почувствовал запах ее духов, потом ощутил на лице ее горячее дыхание:
— Перестань, — тихо сказала она. — От меня не нужно так защищаться.
Я попытался ее поцеловать, но она сама быстро коснулась моей щеки влажными губами и сразу выпрямилась, тонкая, упругая:
— А ты уверен в том, что любишь меня? По крайней мере в том, что хочешь именно меня? Ты ведь обо мне ничего не знаешь.