Тогайранку поразило, что аббат Олин принимал активное участие в обсуждении, причем, как казалось, выступал отнюдь не в роли стороннего советника.
Мистик тоже обратил на это внимание.
— Такое впечатление, будто твой друг Эйдриан не просто пришел на помощь ятолу Ваадану в час бедствия, а занимает здесь гораздо более прочные позиции.
Бринн уловила в голосе друга беспокойство. Она почти не принимала участия в застольной беседе. Лишь в какой-то момент тогайранка спросила сидящего рядом жреца-ятола об обстоятельствах появления в городе аббата Олина и получила загадочный ответ, что теперь, дескать, Хасинта будет в безопасности, как никогда, и вообще очень скоро в Бехрене воцарятся мир и порядок.
Наконец музыка стихла, пиршество явно подходило к концу. Бринн и Астамир встали, собираясь уйти. Мистик жестом подозвал Печтера Дан Тарка, одного из немногих присутствующих, кто еще не свалился под стол, и попросил проводить их.
Сначала они подошли попрощаться к ятолу Ваадану, стоящему в стороне и беседующему с гостями из Хонсе-Бира.
Тут к ним обратился аббат Олин; чувствовалось, что этим вечером старик позволил себе расслабиться и изрядно выпил.
— Ты действовала сегодня как друг, и это не будет забыто, — не совсем внятно произнес он, обращаясь к тогайранке.
Бринн пожала протянутую руку, но смотрела не на него, а на Маду Ваадана. Тот улыбался, однако несколько натянуто.
— Я желал бы встретиться с тобой снова, отважная предводительница Тогая, — с энтузиазмом продолжал аббат Олин. — Я желал бы больше узнать о твоем народе и об этом удивительном «скакуне»! Без сомнения, столь замечательное существо может оказать нам огромную помощь в защите Бехрена.
— Конечно.
Тогайранка вежливо поклонилась и в сопровождении Астамира покинула зал, пройдя мимо двух стражников у двери, — как ни странно, оба они явно были уроженцами Хонсе-Бира.
— Оказать нам огромную помощь в защите Бехрена? — изумленно прошептала Бринн.
— Не сомневаюсь, взгляд твоего приятеля Эйдриана устремлен ныне на юг, — так же негромко ответил мистик. — И его интерес носит отнюдь не мимолетный характер. Нужно бы выяснить о нем побольше.
Позже, когда тогайранка крепко спала у костра, Астамир оседлал Аграделеуса и полетел на восток. Промчавшись мимо Хасинты, они повернули на север, стараясь, чтобы силуэт дракона нельзя было рассмотреть на фоне темной горной гряды, и опустились на дамбу, возвышающуюся над водами Мирианика. Неподалеку покачивались на волнах пришвартованные в гавани боевые корабли Хонсе-Бира, а между ними шныряли суда меньшего размера.
Время от времени ночную тишину взрывал жуткий вопль.
— Вода около лодок бурлит, — заметил Аграделеус.
Мистик прищурился, но в зоркости он значительно уступал дракону. Астамир различал лишь смутные силуэты больших кораблей.
Словно в ответ на его слова, издалека донесся новый пронзительный крик.
Скрестив ноги, мистик сел на камень, положил руки на колени ладонями вверх, погрузился вглубь себя и разорвал связь своего духа с телом.
Освободившись из оков, дух его взмыл ввысь. Того же эффекта монахи абеликанской церкви достигали с помощью магических камней, но они могли посылать дух на более далекие расстояния. Впрочем, в данном случае путь его был недальним — всего лишь до стоящих на якорях кораблей.
Там Астамир более пристально вгляделся в происходящее. И то, чему он стал свидетелем, ужаснуло мистика.
Солдаты Хонсе-Бира захватили бехренские суда, прибывшие в порт Хасинты на помощь Бардоху и выступающему в союзе с ним ятолу Перидану, и теперь допрашивали изменников, добиваясь признания, кто именно подстрекал их к предательству.
А потом, вне зависимости от того, удалось развязать им язык или нет, несчастных, связав за спиной руки, сбрасывали в море.
У акул сегодня тоже выдался праздник.
ГЛАВА 18
СХВАТКА В БОЛОТЕ
Защищаясь от холодного ветра, Пони поплотнее закуталась в одеяло. Правда, оно намокло, да и ветер был влажный, пропитанный испарениями бесчисленных озер и болот, столь характерных для Вересковой Пустоши. Светлые волосы Пони слиплись от грязи. Похоже, в этой мрачной местности никогда не бывает сухо. Измученная схваткой с госпожой Дасслеронд и совершенно подавленная ее признанием в собственном вероломстве, женщина с трудом находила в себе силы, чтобы передвигать ноги. Больше всего ей хотелось лечь в жидкую грязь и умереть.