И он оставил возмущенного старосту бригады и дальше месить грязь в болоте.
— Отставить самолюбие, — сказал себе Бруар. — Я солдат.
Его дух укрепляло чувство превосходства: тот, кто хорошо подчиняется, всегда выше того, кто плохо командует.
И он еще два часа пролежал на животе в глинистом ручье, так крепко прижимая к плечу автомат, словно защищая границу своей родины. Тут к нему подбежал Коллеве:
— Они приближаются!
— Тише! — прошипел Бруар. — Где они?
— Там, позади. Они идут вдоль деревьев к замку. Что делать?
Узкое смуглое лицо Бруара осветилось радостью.
— Я же ему говорил, — произнес он, не двигаясь и глядя в ту сторону, где уж точно ничего не происходило.
— Ну так что надо делать? — повторил Коллеве.
— Ничего, — отозвался Фонтен. — Предоставим Дерошу возможность получить хорошую нахлобучку.
— Ну нет, — решил Бруар. — Честь бригады прежде всего. Быстро меняем тактику!
Они вылезли из болотистой ложбины, и вовремя: неприятельские каски виднелись уже метрах в тридцати. Бруар открыл огонь. И тут же был расстрелян почти в упор. Бригада Фуа, сделав гимнастический выпад, заорала: «В атаку!»
Несколько парней с криками «Сдавайтесь!» ворвались на позицию Бруара.
— Да вы давно уже убиты, — презрительно ответил староста.
В этот момент раздались три длинных свистка и послышался крик:
— Маневры окончены!
— Маневры окончены! — эхом подхватили командиры групп.
Все, кто не сделал ни одного выстрела, дабы избежать позора и не явиться с нетронутым боезапасом, стали срочно расстреливать патроны. Стреляли в воздух, как попало: салютом, шквальным огнем, исключительно ради удовольствия пошуметь. Пальба шла с обеих сторон, и можно было всерьез подумать, что бригады двинулись на штурм. Инструкторы не вмешивались, прекрасно зная, что молодежи необходима разрядка.
Выстрелы постепенно стихали, и курсанты принялись собирать пустые гильзы, которые положено было сдать оружейнику.
Тут снова раздался свисток, и за ним последовал приказ:
— Всем оставаться на местах!
— Всем оставаться на местах! — чуть тише прокричали командиры групп.
Затем по позициям пробежало:
— Капитан!
И в самом деле, из такого же зеленого и такого же старого, как у лейтенантов, автомобиля вылез маленький человечек со втянутой в плечи головой и с выбивающимися из-под кепи седыми волосами.
Его сопровождали оба инструктора, которые рядом с ним казались мальчишками-переростками.
Он принялся осматривать театр военных действий, прося инструкторов по ходу дела объяснять ему суть маневра.
Капитан двигался быстрой семенящей походкой низкорослого человека, засунув руки в карманы гимнастерки, что выдавало в нем офицера-резервиста. Гимнастерку украшали орденские ленты, полученные во время Первой мировой. Проходя уже в который раз мимо курсантов, он обратился к ним с нежностью в голосе:
— Ну как, дети мои, дело движется?
— Да-да, господин капитан, — загалдели курсанты, вытягиваясь перед ним в струнку.
Они редко видели капитана Декреста, но им нравился и взгляд его синих глаз, и отеческое выражение лица, каждая морщинка которого светилась добротой. Он был единственным из офицеров, которому они отдавали честь с улыбкой.
Капитан делал вид, что ему очень интересны все разъяснения, и время от времени говорил:
— Хорошо, Дерош. Прекрасно, Бруар.
Но, глядя на этих юношей с раскрасневшимися радостными лицами, запыхавшихся от игры в войну, словно они бежали наперегонки, он подумал: «Бедные мальчики! Их пошлют в бой гораздо раньше, чем можно предположить». Он вспомнил, как мало осталось в живых тех, с кем прошли четыре года его курсантского братства.
— В целом вы ими довольны? — спросил он лейтенантов, которые тоже казались ему мальчишками.
— Да, господин капитан, довольны, — ответили оба инструктора. — Но до совершенства еще далеко!
— А есть ли в них кавалерийский дух?
— Без коня трудно выработать кавалерийский дух, — ответил Сен-Тьерри, — но думаю, что есть.
— Прекрасно. И это главное, друзья. И не скупитесь на похвалы, если им что-то удалось.
Уже забираясь в машину, капитан обернулся:
— Дети мои, я вами доволен.
5Лервье-Марэ пришел в канцелярию эскадрона с бумагами, как вдруг услышал за дверью звонкий смех и попятился, не понимая, куда попал.
Он даже представить себе не мог, что Сен-Тьерри, Фуа или Флатте могут хохотать и шутить, как обыкновенные люди. Решив, что допустил бестактность, он поспешил постучать.