— Защитить! Мирных людей! — Шишкин расхохотался. — Ты себя-то слышал? Ты и твоя компашка заставили людей включить мозги, а ты до сих пор думаешь, что они «мирные»?
— Им нечего противопоставить пистолетам. Они не военные, — Ворон смотрел с упрямым прищуром. — А против них наверняка вытащат военных. Это нечестно. Так не должно быть.
Шишкин улыбался. Ему всё это казалось тупой бесполезной игрой в песочнице. Детки точно не понимали, чего хотят и к чему стремятся. А он понимал. И думал, что золотая рыбка сама плывёт к нему в руки. Спонсировать оппозицию означало спонсировать свержение настоящей власти... и пока новая власть не укрепится — анархия позволит развести бурную деятельность.
— Ну хорошо, ты хочешь, чтобы люди в военной форме вышли против людей в военной форме и постреляли друг в друга на мирном митинге?
— Нет, я хочу, чтобы ваши люди тоже выглядели, как мирные, пока от них не потребуются активные действия.
— И как ты планируешь за это платить? — уже серьёзно спросил Шишкин.
— Любое нужное вам имя засветится в списках спонсоров, — предложил Ворон. — Да в любых списках. Вы и ваши люди будут частью оппозиции, вы получите власть... Быть может, пожелаете выдвинуть кандидата?
Шишкин молчал долго. Смотрел на Ворона, как на идиота, но почему-то надеялся, что тот исправится. А тот даже не думал. Действительно верил, что прокатит, что ли?
— А потом ты меня пристрелишь, да, Ворон? — в мягком голосе прозвучала угроза. — Какой же ты тупой щенок. Совсем зелёный. Ещё раз перечислю варианты. Или ко мне, или вместе со всеми этими «мирными» на бутылку.
Пернатый сглотнул. Он, конечно, занимался чёрной работой, но никогда не лез дальше, чем заканчивалась его компетенция. Агент оставался безликим агентом, заказчики только изредка появлялись, и то, не были настолько пугающе проницательными, как этот. Не за красивые же глаза Шишкин добился своего положения? Его глаза Ворон не мог сейчас разглядеть, не хватало света, но почему-то думалось, что они такие же, чёрные. Потом всё же набрался смелости ответить:
— Лучше на бутылку, чем жить так.
— Упёртый щенок, — констатировал Шишкин. — Твой отец был таким же, только идеи его были поумнее. Жаль, что он тебя так хуёво обучил, жаль... ещё? — он кивнул в сторону бутылки.
Ворон отрицательно мотнул головой. Предыдущая рюмка уже вызвала противное ощущение в животе — доза обезболивающего постепенно становилась меньше, но всё ещё оставалась обязательной для нормального существования. Мешать его с алкоголем было плохой идеей.
— А я ещё, — меланхолично заявил Шишкин и залпом осушил ещё рюмку. Подозвал официанта, — Принеси закуси. — И снова повернулся к Ворону. — Будут тебе люди. Вооружённые. Одетые в гражданское. И не надо ни в каких списках меня указывать, понял?
— Понял.
— Пиздуй. И вот чего ещё... закажу у тебя бесплатно парочку трупов. Лишними не будут. И так лишние.
Ворон послушно встал, коротко кивнул, согласный уже на всё, лишь бы эти глаза перестали его буравить. Уже сделав пару шагов, поборол, наконец, свою гордость и подстраховался:
— Некоторые ваши люди будут рады вернуть свои долги Доктору.
Шишкин как будто даже и не услышал, только хмыкнул себе под нос и повторил:
— Пиздуй.
Он и попиздовал, сначала на улицу, потом в метро. Прислонился к холодной гладкой закрытой двери скоростного поезда и зажмурился от боли в животе и мук совести. Не знал, делает ли правильно, не знал, стоило ли делать, но так хотелось предпринять хоть что-нибудь, так ужасно хотелось хотя бы попытаться сопротивляться неизбежному, придержать момент, когда сошедший с ума мир вдруг вскипит, окажется на улицах, соберётся в одном месте... и взорвётся, уничтожая сам себя.
А будет ли за этим будущее — Ворон не знал.
Глава 20
Даша никогда не смотрит новости, толком не листает ленту социальной сети. Последние события узнаёт от подруг на работе — ей так гораздо спокойнее. Так Даша много не знает и не так страшно жить. Иногда что-то сообщает Никита, обычно активно жестикулируя, рассказывая с пафосом и яростно, явно злясь. Это если новости плохие, но хорошие случаются редко.
Свет осеннего солнца ранним утром Дашу совершенно не трогает. Она идёт, цокая каблуками сапожек, прямо по покрывшимся первым льдом лужам и откровенно злиться. На себя или на Ника — не понятно. Наверное, всё-таки на него. На его безбашенность и глупость, отчаянность. Даша не может не признавать, что даже её речь у здания Следственного комитета захватила. Пробрала до мурашек, забралась в самое сердце и сжала его холодными пальцами. Прямо как это утро сжимает ей горло злостью.