Алиса вздрогнула, обернулась, и минуту стояла так, даже не зная, что сказать в ответ. Парни молчали, давая ей возможность переварить информацию.
— А что тогда мешает не отпустить им её в принципе теперь? Общество? — интонация вышла слишком скептической. — По всему этому и по нам, в том числе, плачет дурка. Или автозак. — Хмыкнула. — Как пойдёт.
— А по тебе плачет трезвое мышление, — вздохнул Лёха. — Успокойся уже. В тебе говорят паника и переживания. Я понимаю. Но возьми себя в руки, наконец! Или хочешь порадовать нациков удачной провокацией? Ворон прав — если увидят, что мы начинаем действовать — охуеют. И этот ахуй будет на руку уже нам.
— Ничего не мешает, — согласился Ворон. Врать Призраку он не умел. — Но так увеличивается вероятность. От нуля процентов до пятидесяти. От «точно убьют» до «убьют или нет». — Тряхнул головой и добавил мягко: — В руки себя можешь не брать, но глупостей не делай. И печатай листовки. Если успеем закончить со всем до вечера, я сам тебя в руки возьму.
В подтверждение своих слов Ворон невесомо коснулся губами виска Алисы. Им и правда предстояла длинная беседа о будущем суде, который уже сейчас представлялся дерьмовым цирком, но всё ещё диктовал свои правила, формулировки и требовал чёткого порядка действий.
— Я и печатаю, — буркнула Каста, — бумага скоро уже опять закончится.
Было ли ей противно от своего существования? О, да. Алиса старалась придумать хоть какое-то оправдание, поверить, наконец, Ворону, но не получалось. Любая попытка разбивалась о толстовку наизнанку, меркла и стремительно таяла в сознании. Улетучивалась не хуже сигаретного дыма — и тот был в разы въедливее.
Было — «я умру, и её отпустят», а солнце говорил — «это не поможет». В общество Алиса не верила. Совсем никому уже не верила, не считая этих восьми разгильдяев. Ещё могла рассчитывать на знакомых, а затея Ворона сильно напоминала предложение оставить шлюху Катю в участке. Только вот кто в этот раз окажется избитым?
И это страшное слово, прозвучавшие впервые — революция, оно бросало об стену с размаху и добивало тяжёлым сапогом под дых. В какой момент обыкновенное, всем понятное желание мести превратилось в революцию? Или попытку к ней?
Леха тоже не понимал. Как-то упустил этот момент из виду, загнав себя не хуже белки в колесе. Но всё это вызывало лёгкий мандраж — он заявил с уверенностью, ни капли не колеблясь, желая с кем-то поделиться. Выплеснуть догадку, не в силах больше сдерживать. Всегда всё начиналось так, и Лёху бесконечно пугало, что это началось именно с них. Потому что участь подобных людей в таких историях всегда была предрешена изначально. Алексею безумно хотелось убедить себя, что они — особенные, что пронесёт и им правда всё удастся. Как минимум — отстоять Алису, вытащить Ташу и потом бесконечно просить у неё прощения. Больше, чем за смерть Дикого, Леха ненавидел себя за то, что допустил похищение Ташки. Как будто он самолично затолкал её в машину, потом заставил записать видео, которое ему наотрез отказались показывать. Как будто он предал Дикого.
— Ладно. — Алексей взъерошил волосы. — Я пойду дальше бегать.
Он не мог, по какой-то причине, больше смотреть им в глаза. Пытался быть твёрдым, но не получалось. Как будто больше не был способен держать всё под контролем, и Лёху преследовало ощущение, что он что-то упускает.
Алиса так и не проронила ни слова больше. Щурилась на друга, Ворона, старалась разглядеть в них нечто большее, чем эти нарочито сильные оболочки. Ей необходимо было понять, что не только она запуталась — остальные тоже. Что отчаяние скребёт не одну её.
— Может, с тобой остаться? — спросил, нахмурившись, Ворон, когда Лёха всё-таки вышел. — Ненадолго, но я ведь могу.
— Останься, — соглашается Алиса и тут же прижимается к нему, зарывается в объятия сильных рук. — Пожалуйста, поговори со мной.
— Иди уже. — Алиса слабо улыбнулась. — Листовки сами себя не раскидают.
Ворон поцеловал её напоследок и ушёл, а Каста осталась одна в компании кружки с остывшим кофе и немым криком внутри.
Ворон ушёл работать, но никак не мог понять, почему так больно было смотреть в призрачные серые глаза? Что творилось в их глубине? Разве Алису не успокаивала деятельность, неужели ей не удавалось переключиться и не думать, не вспоминать, не винить себя, хотя бы пока она работала? Видимо, нет. Ворон догадывался, что нужен ей сейчас, но разве он имел право остановиться и забить на Ташу? Сердце скулило, молило о вечере, когда он сможет прижаться к Призраку, вдохнуть её запах и спросить, наконец: «Ты как?» Ответа он и желал, и боялся. Но больше желал.