Пока патер Мелвин вспоминал и рассказывал события давних лет, Томас задержал взгляд на своих родителях: матерь Томаса проживала на земле уже 40 зим и 40 лет, а отцу привалило за 60. Они оба были немолодыми, а их лица были усеяны морщинами. Руки и шея матери покрылись пятнами и когда-то темные волосы осеребрились. Она так же с восхищением посмотрела на сына, как и он на нее. Ее мимолетный взгляд говорил о многом; несмотря на небольшие укоризненные замечания, она всегда любила Томаса.
— Гертель, прошу, накрой на стол и принеси кувшин с медовым молоком, — обратился Ромман, отец Томаса, к своей жене. Она поспешно вышла из столовой и направилась вниз по лестнице, в небольшой подвал, где хранились пища и мед.
— Вы так внезапно приехали в нашу скромную обитель, — проговорил Ромман, — мы были ошарашены и оказались не готовы к столованию в надлежащем виде.
— О, право, не беспокойтесь. Я получил письмо от Верховного Кацора, и он, узнав, что я в ваших краях, сообщил мне о личной встрече с вашим сыном. Как вы знаете, в других случаях мы лишь получаем письмо от будущего ученика и отправив письмо родителям, ведем собрание в Весеннем дворце. Но сам Гектор Кацор поручил мне встретиться с вами до собрания.
— Столько времени утекло! Мы с Гектором не виделись более двадцати лет. Не догадывался, что он знает о моем сыне. Я полагал, что весточка от меня ему не дошла, ведь ответа тогда не последовало. Стало быть он уже в курсе остального? — вопросил Ромман патера Мелвина. Он незамедлительно ответил:
— Подробностей я не знаю. Полагаю, что он самолично решил проблему и другой реакции и последствий ждать не стоит.
Томас, все это время молчаливо слушал, рассматривая свою обувь, но на последних словах патера Мелвина недоуменно уставился на мужчин.
Мелвин обернулся в сторону Томаса, и сказал ему:
— Молодой человек, мы тут своими воспоминаниями о старых добрых деньках совсем о вас позабыли. Ваш отец и я мало проводили вместе, но у нас много общих друзей, как и общее прошлое, - сказал он и доброжелательно улыбнулся, — вы же в курсе расписания и подробно вам отец уже объяснял, как нужно вести себя в нашей семинарии?
— Да, отец предупредил меня о строгом наблюдении и дисциплине. Также отец рассказывал мне, что порядок остается неизменным больше полстолетия, — неожиданно он засмеялся, вспомнив как отец рассказывал о «старых пердунах», ленившихся менять что-то и привыкших к древнему, как мамонт, порядку. Смутившись своей реакции пробормотал, что ему нужно ненадолго отлучиться.
Ромман еле заметно улыбнулся и позволил сыну отойти. Он продолжил разговор с патером Мелвином, едва закрылась дверь за Томасом. Последними обрывками, которые донеслись до Томаса, были слова:
«Война грядет. Она убила короля.»
Что-то тревожное отдалось в его сердце, но пока он не понимал, что на самом деле происходит, решил не сгущать тучи и оказавшись на заднем дворе выдохнул громко и потопал к неприметному коричневому сундуку. Он протянул руки к своей шее и звякнула в его руках створка ключей. Он достал одну бронзовую и отворил сундук, достав оттуда самодельный лук. Немного повертев его в руках, он водрузил в колчан пару стрел, так же сделанных его руками. Томас окинул взглядом большой дуб, на котором был нарисован круг, в несколько рядов, а рядом валялись метательные ножи. Он хотел было пойти пострелять по мишеням, как отворилась дверь дома и оттуда вышла мать:
— Хорошая сегодня погода, правда? — обратилась она к Томасу, прикрывая лоб рукой: солнце светило ярко. Томас согласился и положил лук на крышку сундука.
— Ты хотела поговорить?
Гертель замолчала, ее напускная задорность исчезла и она поджала губы.
— Я же вижу, что ты волнуешься о чем-то, — Томас смотрел под ноги и после секундного молчания сказал, — ты тоже слышала про войну?
Гертель хотела было узнать у Томаса, откуда он знает, однако сказала следующее:
— Твой отец полагает, что она неизбежна. Я же считаю, что слухи об убийстве короля беспочвенны и обвинять королеву — это заговор захватчиков. Мы и так находимся в нестабильной ситуации. Не могу понять, почему твой отец участвует в подобных политических интригах.
— Мне кажется, что они с патером Мелвином знают больше, чем известно народу, хоть и живем мы в глуши.
Гертель молчала с минуту, а затем добавила:
— Главное, что Церковь Святого Силвана сохраняет нейтралитет и война до нас не дойдет. Твоему поступлению ничего не помешает, — она улыбнулась на последних словах и подойдя к своему сыну, обняла его, оставив на его лбу влажный поцелуй. Ее серо-зеленые глаза отразили лучи солнца и засверкали как самоцветы. Ее голос чуть дрогнул, когда она сказала:
— Ты мой луч света. Я люблю тебя. Мы любим тебя.