Томас ответил слабой улыбкой и заговорил о семинарии и будущем поступлении:
— Как полагаешь, сколько займет дорога до Церкви? — поинтересовался Томас у матери, стараясь не выдать, насколько он ждет дня отбытия одновременно и с ужасом и с нетерпением.
— Более десяти восходов солнца занимала дорога до Йорки-Ханги, но оттуда до Церкви рукой подать, — ответила Гертель. — Ты, кажется, воодушевлен будущим отбытием?
Томасу на секунду показалось, что в глазах матери он заметил тревогу, но быстро решил, что она волнуется о беспечности Томаса. Ведь он может простудиться по дороге или утомить патера своими долгими речами.
— Я бы не хотел доставлять патеру неудобства, раз он решил самолично приехать к нам из Церкви. Но мама, уверяю тебя, я буду вести себя прилично и тепло одеваться.
Гертель улыбнулась и крепко обняла сына, словно бы они прощались прямо сейчас.
— Я пойду домой. Полагаю, похлебка уже готова и мне пора накрывать на стол. Ты тоже заходи в дом, — с этими словами Гертель потопала к дому.
— Зайду чуть позже, если ты не против, мама.
Томас остался на улице. Он всегда любил природу: рассматривать бабочек и разных ползучих тварей мог часами и каждая его речь мгновенно превращалась в лекцию. Он мог непрерывно сидеть и пялиться на улиток, или квакающих жаб. Рядом с сараем он обустроил собственную лабораторию, где делал разные препараты, и вел записи своих находок. Последним его открытием была новая особь бабочек вида лунного мотылька, которого не встречали нигде, кроме Жемчужных островов. Размах их крыльев достигал аж до 7,5-8,5 дюймов. Они обладали необычными густыми сине-зелеными хитиновыми чешуйками. Сами крылья были завораживающе красивыми, словно бы оторочены тонкими золотыми сверкающими нитями, а передние крылья были странной, продолговатой формы у краев, широкими посередине и зауженными у основания. Впервые Томас встретил их описание в книге йора Магры Бролда, сына того самого Тией Бролда, с интересными иллюстрациями и подробной анатомией. Но когда он сам, своими глазами увидел одну из них, Томас оцепенел. Как же так, такой редкий вид и водится на этих островах, а не на тропиках?!
Томас и в этот раз решил не изменять привычкам и решил зарыться глубоко в своих исследованиях, когда во двор вышли его отец и патер Мелвин, уверенно шагая в его сторону.
— Сын мой, скажите, правда сегодня изумительная погода? Лучи солнца так и просят раскрыть объятия и провести пару часов в медитациях и служении Смотрящему, — воскликнул патер Мелвин.
— Мой сын чаще всего проводит время в своей лаборатории. Полагаю, что он там мастерит разные препараты, просит нас не заходить в его обитель, — сказал Ромман и искренне улыбнулся.
— Что ж вы молчали, молодой человек? Вы интересуетесь наукой? Я сразу понял, что вы человек исследовательской натуры, но читать писания великих одно, самому искать ответы и писать заметки более продвинутый уровень, вы как считаете?
Томас смущенно улыбнулся и показал рукой в сторону своей лаборатории:
— Я могу вам показать свои записи, они скромные, их наберется не больше полдюжины, но я писал старательно.
— Право же, я буду великодушно рад. Я сам человек Наблюдатель, но мой отец и братья служили у Святого Иастафа, они писали книги под его чутким руководством, а затем вовсе стали учеными в его Библиотеке. Они могли проплывать моря и океаны, исследовать глубинки и дикие земли. Их пытливый ум был гибок, и с позволения Смотрящего они обнаруживали сотню экземпляров разных видов животных и птиц. Их приветствовали во Дворце и пускали в Силван Свайтех. Они построили Науку, вместе с такими же учеными мужами нашей земли, — воодушевленная речь Мелвина угасла и секунду спустя он грустно добавил:
— Они погибли, служа во имя Смотрящего. Их корабль утонул в штормах и я не смог с ними свидеться с тех пор. Мне было пятнадцать лет тогда и я начал читать их записи с двойным усердием, возжелав стать таким же как они служителем Науки в стенах Библиотеки. Но моя мать сильно горевала и я не хотел, чтобы она боялась за мое здравие и решил остаться на островах.