- Я занесу их на Маунт-стрит после ужина и опущу в почтовый ящик.
- Может, на этот раз вы к нам зайдете? Он покачал головой.
Прощаясь возле Стенхоп-гейт, он вдруг сказал: Я чудесно провел день. Спасибо! Это я должна вас благодарить.
- Вы? У вас, верно, друзей не меньше, чем иголок у дикобраза. А я одинокий пеликан.
- Прощайте, пеликан!
- Прощайте, моя пустыня в цвету!
И слова эти, как музыка, звучали в ее ушах всю дорогу до Маунт-стрит.
Около половины десятого с вечерней почтой подали пухлый конверт без марки. Динни взяла его у Блора и, сунув под "Мост короля Людовика Святого" {Роман американского писателя Торнтона Уайлдера (род. в 1897 г.).}, продолжала слушать тетю Эм.
- Когда я была девушкой, я затягивала талию так, что и дышать не могла. Мы страдали за идею. Говорят, будто скоро эта мода вернется. Я-то уж не стану - жарко и стесняет, а тебе, видно, придется.
- Ни за что.
- Когда талия встанет на место, еще как будут затягиваться.
- Нет, тетя, по-настоящему тонкая талия уже не вернется.
- А шляпы? В тысяча девятисотом мы были похожи на рюмки для яиц с лопнувшим яйцом. Огромные кочаны цветной капусты, гортензии, хищные птицы... Так и торчали. Рядом с нами сады казались совсем голыми. Тебе идет цвет морской волны, непременно сшей себе такое подвенечное платье.
- Я, пожалуй, лягу, тетя. Что-то я сегодня устала.
- Оттого что мало ешь.
- Я ужасно много ем. Спокойной ночи.
У себя в комнате Динни поспешно разорвала конверт, волнуясь, что стихи ей не понравятся, и зная, что он сразу же заметит малейшую неискренность. К счастью, интонация была та же, что и в стихах, которые она читала прежде, но тут было меньше горечи и больше красоты. Когда Динни прочла всю пачку листков, она увидела, что к ним подложена обернутая в чистую бумагу большая поэма под названием "Леопард". Почему она была завернута отдельно - для того, чтобы Динни ее не читала? Но тогда зачем он положил ее в конверт? Динни решила, что Уилфрид сомневался, дать ли ей поэму, но все же хотел услышать ее приговор. Под заголовком было написано:
"МОЖЕТ ЛЕОПАРД СМЫТЬ СВОИ ПЯТНА?"
В стихах говорилось о молодом монахе, втайне потерявшем веру, которого посылают проповедовать слово божье. Попав в плен к неверным, он должен выбрать между смертью и отречением. Монах отрекается и переходит в чужую веру. В поэме были строфы, исполненные такой страсти и глубины, что у Динни защемило сердце. Стихи покорили ее силой и вдохновением: это был гимн, воспевающий презрение к условностям и первозданную радость жизни, сквозь которую слышится стон человека, сознающего, что он предатель. Динни была захвачена этой борьбой противоречивых чувств и дочитала поэму чуть ли не с благоговением перед тем, кто сумел выразить такой глубочайший душевный разлад. К этому примешивалась и жалость: что он должен был испытать, прежде чем написать эти стихи? В ней проснулось материнское желание уберечь его от душевных мук и злых страстей.
Они условились встретиться назавтра в Национальной галерее, и Динни пошла туда пораньше, взяв с собой рукопись. Дезерт нашел ее возле "Математика" Беллини. Они молча постояли у картины.
- Тут есть все: правда жизни, мастерство и живописность. Вы прочли мои стихи?
- Да. Посидим, они у меня с собой. Они сели, и Динни отдала ему конверт.
- Ну как? - спросил Дезерт, и она заметила, что губы у него подергиваются.
- По-моему, очень хорошо.
- Правда?
- Правда истинная. Одно, конечно, самое лучшее.
- Какое?
Динни улыбнулась, словно говоря: "Вы сами знаете".
- "Леопард"?
- Да. Мне даже больно было читать.
- Тогда, может, лучше его сжечь?
Она чутьем поняла, что он сделает так, как она скажет, и беспомощно спросила:
Вы ведь все равно меня не послушаетесь?
- Как вы скажете, так и будет.
- Вы не можете его сжечь. Это лучшее, что вы написали.
- Слава аллаху!
- Неужели вы сами этого не понимаете?
- Уж очень все обнажено.
- Да, - сказала Динни. - Но прекрасно. А если что-нибудь обнажено, оно обязано быть прекрасным.
- Ну, сейчас так думать не принято.
- Почему? Цивилизованный человек прав, когда старается прикрыть свои уродства и язвы. На мой взгляд, в дикарстве нет ничего хорошего, даже когда речь идет об искусстве.
- Вам грозит отлучение от церкви. Уродству сейчас поют осанну.
- Реакция на приторную красивость, - тихонько сказала Динни.
- Вот-вот! Те, кто стал ее насаждать, согрешили против духа святого w оскорбили малых сих.
- По-вашему, художники - это дети?
- А разве нет? Не то почему бы они себя так вели?
- Ну да, они любят игрушки. А как родился замысел этой поэмы?
Лицо его сразу стало похоже на взбаламученный темный омут, как тогда, когда Маскем заговорил с ними возле памятника Фошу.
- Может... когда-нибудь расскажу. Давайте пройдемся по залам?
Когда они расставались, Дезерт сказал:
- Завтра воскресенье. Я вас увижу?
- Если хотите.
- Пойдем в зоопарк?
- Нет, только не в зоопарк. Я ненавижу клетки.
- Правильно. А в Голландский сад возле Кенсингтонского дворца?
- Хорошо.
И там они встретились в пятый раз.
Для Динни эти встречи были похожи на череду погожих дней: ночью засыпаешь с надеждой, что и завтра будет ясно, а наутро, протерев глаза, видишь, что светит солнце.
Каждый день в ответ на его вопрос: "А завтра я вас увижу?" - она отвечала: "Если хотите"; каждый день она старательно скрывала от всех, с кем встречается, где и когда, и все это было так на нее непохоже, что она даже подумала: "Кто эта молодая женщина, которая украдкой убегает из дома, встречается с молодым человеком и возвращается, ног под собой не чуя от счастья? Может, мне просто снится длинный-длинный сон? Только во сне не едят холодных цыплят и не пьют чаю".
Когда в прихожую на Маунт-стрит вошли Хьюберт и Джин, - они собирались погостить тут, пока не обвенчается Клер, - Динни особенно остро почувствовала, как она изменилась. Увидев любимого брата впервые после полутора лет разлуки, Динни, казалось, должна была затрепетать от радости. А она невозмутимо поздоровалась с ним и даже осмотрела его без малейшего волнения. Выглядел он превосходно, загорел, поправился, но стал как-то проще, обыкновеннее. Она убеждала себя, что в этом виновато его теперешнее благополучие, женитьба и возвращение в армию, но в глубине души понимала, что просто сравнивает его с Уилфридом. Она вдруг поняла, что Хьюберт не способен на глубокие душевные переживания; он из той породы людей, которую она хорошо знала, - люди эти всю жизнь идут по проторенной дорожке и не задают себе мучительных вопросов. С появлением Джин их отношения с братом разительно переменились. Они уже никогда не будут друг для друга тем, чем были до его женитьбы. Радостно оживленная Джин просто сияла. Они летели от Хартума до самого Кройдона, всего с четырьмя посадками! Динни с тревогой заметила, что слушает их равнодушно, хотя и делает вид, что живо интересуется их делами. Вдруг упоминание о Дарфуре заставило ее насторожиться. Дарфур - это то самое место, где с Уилфридом что-то произошло. Там, рассказывал брат, все еще встречаются последователи Махди {Махди Мухаммед-Ахмед (1848-1885) - вождь народного восстания суданцев против английских колонизаторов.}. Заговорили о Джерри Корвене. Хьюберт восторгался одной из его эскапад. Джин объяснила, о чем идет речь. Жена заместителя окружного комиссара совсем потеряла из-за него голову. Поговаривали, будто Джерри Корвен вел себя не очень красиво. - Что поделаешь, что поделаешь! - сказал сэр Лоренс. - Джерри - пират, и дамам опасно терять из-за него голову.