С базара Даниэль отправился без особенной надобности к ленсману: ему нужно было уплатить маленький налог или что-то в этом роде; в глубине души он хотел показаться Елене и повеличаться перед нею. О, молодость и юность сердца! Недостаточно быть владельцем сэтера, иметь домашнюю скотину и невесту, и хлеб насущный; нет, в нем всплыло что-то новое и тоже требовало пищи! Даже у мальчишки из куринной избы есть своя внутренняя жизнь, с которой приходится считаться, о, сильная и сложная внутренняя жизнь, и требованиям ее приходится уступать. Тщеславие? Возможно. Властолюбие? Любовь? Торжество? Возможно и это. Елена когда-то пренебрегла им…
Она не встретила его, не побежала ему навстречу, не взглянула на него влажными глазами и не выражала раскаяния — совсем нет, ее не видно было. Это было досадно, черт возьми, но… скатертью дорога!
В канцелярии он уплатил налог и сунул в карман квитанцию ленсманского писаря с таким видом, словно то была ничтожная бумажонка, какими он сигару раскуривает; размеренно сказал: — «Прощайте» вместо «До свидания». И, уходя из усадьбы ленсмана, он не заметил, чтобы кто-нибудь смотрел ему вслед.
Кончено!
Но тут случилось нечто: в лесу он встретил ее, Елену: она шла ему навстречу, приблизилась, поклонилась. Оба остановились, оба покраснели. И начали беседовать. У нее, у жены ленсманского писаря, тоже была своя внутренняя жизнь, тихо протекавшая в скромных рамках, но для нее она была важна и вполне обоснована. Она прямо приступила к делу и, поздравляя, протянула ему руку.
— Да, это была большая новость, — сказала она, — и если бы не пастор сказал это, мы не поверили бы.
— Может быть, мне следовало прежде у тебя спроситься? — насмешливо сказал он. Она больше не существовала для него, покраснел он при встрече от неловкости.
Ответ ее смутил его:
— Давно уже не видела я тебя, — сказала она. Даниэль, которому почудилось, что на лице у нее отражаются раскаяние и грусть, твердо ответил:
— Да, много времени прошло с тех пор, как ты исчезла.
— О, — сказала она, смиренно улыбаясь, — я никуда не исчезла, я живу в селе.
— Может быть. Да я то не имею обыкновения без дела ходить в село. А к тебе у меня нет больше никакого дела.
— Конечно, нет.
— Да, это так, и так и будет — сказал Даниэль. О, он был парень упрямый, не любил нежничать, не рохля какой-нибудь. Он ей ответил, он покажет…
Но она по-видимому, не захотела распространяться об этом, она неожиданно спросила:
— Какую такую девицу ты заполучил? Даниэль вспылил и побледнел:
— Зачем тебе знать это? Разве недостаточно того, что я знаю?
— Да. Но знаешь ли ты это?
— Если мне захочется больше узнать о ней, то я приду к тебе, — сказал он, сделав вид, что хочет уйти. — Ты стала страшно любопытна с тех пор, как вышла замуж за ленсмана!
— Да, ты знаешь, — сказала она, — ленсман должен всех и каждого допрашивать. Это уж так.
— Ну, — насмешливо спросил он, — значит, он и ее допрашивал?
— Да, — ответила она.
Даниэль, разинув рот, уставился на нее. Она побледнела, губы у нее слегка дрожали. Быстро промелькнули у него в голове какие-то мысли.
— Вот как… ленсман допрашивал фрекен… Юлию… Когда же это было? Он ничего не знал об этом, его не было при этом, иначе он отделал бы ленсмана, разнес бы его в пух и прах…
— Я думаю, что лучше рассказать тебе это, — сказала она.
— Ты думаешь? А о чем же он допрашивал ее? Разве она не та, за кого выдает себя. Хочешь видеть ее бумаги? — спросил он, отстегнув пуговицу, — свидетельство о прививке оспы, о крещении, о конфирмации. Все они у меня.
— Это не то! — сказала Елена.
Немудрено, что он стал ругаться, послал ее и ленсманского писаря к черту, посоветовал ей вернуться домой и оставить порядочных людей в покое. Если она в последнее время стала дрянью, то не намерена ли она, помимо всего прочего, еще преследовать его?.. Тут он остановился, заметив в ее лице какое-то мягкое, страждущее выражение, он подумал, что лучше понял, в чем дело: она ревновала к фрекен, она вынести не могла того, что он перестал горевать, полюбил другую и желает жениться на ней; он должен был умереть на своем сэтере с тоски по ней, так как ему ее не хватала. Вот так ему следовало поступить, а он, наоборот, еще ее помучит хорошенько…
— Нечего тебе беспокоиться о ней, — веско сказал он. — Она — единственная женщина, которую я любил; я хочу, чтобы ты знала это.