Он замолчал, немного обиженный, и долго не заводил речь о венчании.
А тут господин Флеминг стал приходить в пристройку, и фрекен провожала его в санаторию. Это продолжалось долго в течение лета. Но однажды, когда она опять собиралась уйти с ним, в дверях кухни показался Даниэль и позвал ее назад.
— Я слышу, он проснулся.
— Проснулся?
— Юлиус. Я слышу, что он плачет.
Тогда она повернула обратно и отпустила господина Флеминга одного: но назад она пришла медленно и лениво сказала:
— Это удивительно, он так крепко спал!
Даниэль прошел за нею в ее комнату, словно за тем, чтобы посмотреть, действительно ли проснулся мальчик… но нет, он крепко спал.
— Что это значит? — спросила она.
Даниэль был крайне удивлен: он так ясно слышал, что мальчик плачет, как же это понять? Трусил он, что ли? О, нет, ни за что на свете он не будет трусом!
Они немного поговорили об этом, и она осталась не совсем довольна, но покорилась; а так как Даниэль стал нежен к ней, то она все поняла, стала сопротивляться, но потерпела поражение. Видано ли что-либо подобное, что это, у него совсем стыда нет! Если бы она знала, ни за что не вернулась бы! Но она не позволила своему негодованию далеко увлечь себя, она только полушутя ругала и шлепала его; он настолько потерял самообладание, так не владел собою, что она почти испугалась: он стал ворчать. Даниэль был парень своеобразный, он был груб и вспыльчив, но неотразим; конечно, у него были недостатки, но и они не лишены были привлекательности. Фрекен значительно ограничила также его визиты в пристройку: она перестала бояться темноты, наступили белые ночи и она не нуждалась больше в стороже. Так что его почти выпроводили оттуда.
— Ну, теперь ступай, леший! — сказала она.
Она стала беспристрастно разбирать его: если бы ничего не помешало, она, может быть, была бы уже замужем за ним, и была бы хозяйкой сэтера Торахус. Даниэль не заслуживал презрения: он основательно ел и работал, как мужчина. Когда однажды зимою он вернулся из леса, поранив ногу топором, он прежде всего принялся за еду, и только когда на полу оказалась кровь, которая сочилась из зияющего носка его сапога, только тогда обратил он внимание на то, что ранен.
— Это только большой палец! — сказал он, крепко обвязал палец тряпкою и вообще обращался с ним, как с какой-нибудь вещью.
Хотя башка у него была упрямая, он никогда не буйствовал, не хватался за нож, хорошо обращался со скотиной и с людьми. Он, конечно, мог иногда, как в этот раз, например, пустить в ход насилие, но что с того? Тут, может быть, для него явилось вопросом чести победить, а, может быть, его немного и ревность мучила в последнее время, бог знает. Но обычно Он был скромен и даже стыдлив, несмотря на свою горячность.
Как отнесся он к своему падению весною с крыши гумна? Гумно на сэтере не было небоскребом, но построено оно было на невероятно высокой стене, под которой пролегала проезжая дорога; и вот оттуда-то покатился Даниэль вниз. Тут была, пожалуй, отчасти виновата фрекен: он лежал на гребне крыши и чинил там щель, она что-то крикнула, и ему пришлось изогнуться, чтобы услышать, что она говорит. Тогда-то и случилось это, а она стояла внизу и смотрела. Ему некогда было думать о бесконечной осторожности, нет, она отлично видела, что он не слетал с неба обычным красивым способом, медленно спускаясь на облаках, но катился, словно какой-то узел, стукаясь при этом всем телом, одним плечом вперед. Он не кричал, кричала фрекен. На лугу он встал на ноги и, казалось, размышлял: что же это, черт возьми, случилось? Недоверчиво глазел он пред собою, лицо его окаменело в бесконечном непонимании. Только некоторое время спустя, ему стало немного не по себе.
— Ты сильно расшибся, Даниэль? — спросила она.
— Не думаю, — ответил он, — но нужно же мне немножко постонать, как полагается.
Мысли фрекен идут дальше. Теперь о другом. Больной с юности господин, но какой внимательный, предупредительный; всегда заранее спрашивал разрешения, молился богу, возвышал ее своими беседами и способом выражения чувств. Он нуждался в уходе и помощи, но он этого заслуживал; если он и не был графом, то мог им быть: его манера держаться, прекрасная улыбка, лакированные башмаки, шелковое белье, бриллиантовое кольцо в жилетном кармане…
И он был ее первой любовью.
Как это началось? А бог ее знает, началось с пустяков: это было вечером, в санатории: он только подвинул свой стул ближе к ее стулу и сел; было ли это его дыхание, или, может быть, запах его волос, но в ней вдруг словно источник открылся, охватил ее всю. Что такое влюбленность? Она покраснела в душе и улыбнулась, он положил руку на спинку ее стула, и это было словно объятие: не успела она оглянуться, как стала смешной в глазах всего общества. Но он был благовоспитанный человек, он сказал: