— Вот видите, я отлично понимала, что вы преувеличиваете, рассказывая мне.
— Может быть, я и преувеличил несколько, но я не хотел представить вам это в преуменьшенном виде. Понятно, я поступил неправильно: я был болен, у меня шла горлом кровь, я не хотел умереть, мог ли я ожидать, пока банковская дирекция удостоит дать мне в заем? Я и взял деньги. В этом вся история. Но теперь я совершенно свободен и чист и пришел к вам.
Она не выразила желания подробнее выяснить эту сторону дела, но спросила:
— Ну, а, во-вторых, что случилось с вами?
— Во-вторых, я явился прямо от доктора. Он исследовал меня и нашел, что я очень поправляюсь: одно легкое уже зарубцевалось, в другом тоже идет процесс рубцевания. Но я должен быть очень осторожен.
— Великолепно!
— Да. И вот больше, чем когда-либо меня потянуло к вам.
— Да… конечно.
Но что она могла сказать?
Пауза.
Она, конечно, ничего не имела против того, чтобы и один, и другой добивались ее, но надо же было принять в один прекрасный день решение. И она решительно спросила:
— Вы бы согласились на то, чтобы я вышла замуж за Даниэля?
Господин Флеминг беззвучным голосам:
— Это… а что вы сами думаете об этом?
— А вы?
Он размышлял:
— Мы столько пережили вместе, я не думаю, чтобы вам легко было покинуть меня.
— Конечно, нет, — сказала она. — Но разве мне легче покинуть другого?
— Не знаю.
— О нас было сделано оглашение в церкви, — сказала она.
Они еще поговорили об этом, он был очень мрачен и захотел уйти, она пошла проводить его, но они дошли только до сеновала и там остановились, оба они были в отчаянии. Они потеряли столько времени, ей нужно было вернуться к ребенку; и, чтобы немножко утешить его, она на прощание обвила его шею руками, поцеловала и жалобно проговорила:
— Вы, конечно, понимаете, кого я люблю и за кого хотела бы выйти замуж, но это очень трудно, он не захочет отпустить меня.
— Тогда остается один только путь: пойти со мною.
— Нет, это болтовня, мы что-нибудь придумаем, давайте думать.
Они расстались и пошли каждый своей дорогой.
Немного погодя, поднялся лежавший на сене Даниэль и вышел из сарая; он и не подумал сбросить с себя приставшие соломинки, но пошел, почти побежал, нагнал фрекен и остановил ее.
Он был бледен и задыхался, но сказал он немного; не горячился, не ругался, но она очень испугалась и, парализованная страхом, смотрела на него: его глаза, его стиснутые губы были весьма выразительны.
— Разве ты этой дорогой идешь из села? — спросила она.
— Я не был в селе, я иду из сарая, — ответил он.
Она отлично понимала это, но притворилась удивленной. Так как он не дрался, она овладела собою и одумалась; в сущности она только и сделала, что стояла около сеновала и была мила с больным.
— Ты идешь из сарая. Значит, ты слышал, о чем мы говорили?
— Да.
— Он больной человек. Я должна была что-нибудь придумать.
— Ты должна покончить с этим, — сказал, кивнув головою Даниэль.
— Покончить — каким образом?.. По мне, пожалуй. Может быть, он опять уедет. Я не знаю.
Она умно взялась за дело, и у Даниэля стало на душе легче после ее слов, и он сказал:
— Да, он может опять уехать.
Нет, Даниэль не внушал опасений. В сущности он в последнее время довольно часто был недоволен, но когда он сжимал губы или опускал вниз свои большие пальцы, то это вовсе не потому, что кто-нибудь, приговоренный к смерти, должен умереть. Когда она снова пустилась в путь, он пошел за нею и не удерживал ее больше. Тогда она перешла в нападение:
— Я не могу забыть, что ты лежал тут в сарае. Подумать только, лежать и подслушивать!
Этого он, откровенно говоря, не понимал; то был, должно быть, городской и книжный разговор. То, что он додумался до этого, показывало, что он был не дурак; она его не обманет, никто не обманет его! Он отвечал с сознанием собственного достоинства:
— Скажу тебе только одно: на мякине меня не проведешь!
Да, ее и обижало именно то, что он не питал к ней доверия и находил нужным шаг за шагом следить за нею, и она выразила свое неудовольствие в следующем резком выговоре:
— А я хочу тебе сказать, что тебе нужно покончить с подслушиванием. Я этого не допущу. И этим ты ничего не добьешься!
— Подумаешь! А что же по-твоему надо делать? — сказал он и снова поджал губы.
Она была связана, в церкви было сделано оглашение, и для Даниэля этого было достаточно; поэтому он мог говорить, как хотел, он был уверен. Но именно то обстоятельство, что положение ее было запутанное, толкало ее на то, чтобы стараться вывернуться: нельзя ли все переделать? Она обсудит это с господином Флемингом.