— Вы, кажется, намерены не возвращаться домой сегодня вечером?
Когда они уже подходили к санатории, Мосс жалобно спросил:
— Далеко еще?
— Нет. Разве вы и огней не видите?
— Ну, конечно, вижу огни. Я так только спросил. Самоубийца остановился и каким-то чужим голосом сказал:
— Если бы вы могли — я говорю только на тот случай, если вы можете — тогда…
— Что такое?
— Что такое? — коротко и сердито передразнил Самоубийца. — Сами могли бы сообразить! Я хочу только сказать, что я, с своей стороны, не знаю этого. Возможно, что это вам поможет, мне оно никогда не помогало — богу помолиться. Я вам не советую и не отговариваю вас.
— Богу помолиться? — растерянно спросил Мосс.
— Ну что? — набросился на него Самоубийца. — Или вы слишком велики для этого?
Мосс хорошо слышит, что сталось с бодростью его приятеля, слышит, что приятель близок к отчаянию. Мосс сам захвачен волнением и не может отвечать.
Самоубийца повторяет опять:
— Я слышал о некоторых людях, которые становились счастливее от этого. Которые спокойнее умерли.
— Заткните вы свою глотку! — простонал Мосс. Теперь была очередь Самоубийцы прикрыть свою слабость и стать снова молодцом. Он хватается за первую приходящую ему в голову шутливую мысль: ему никогда не удавалось достичь, чтобы господь бог провел с ним несколько минут, нет. Он никогда не спускался к нему через слуховое окно на крыше.
Утром стало известно, что Мосс уезжает; слух об этом дошел даже до фрекен д'Эспар, и она прислала за ним — что ей могло быть от него нужно? Фрекен д'Эспар сама пострадала и изуродована, это так, но она от души сочувствует несчастному Моссу и хочет сделать для него все, что только может. Мосс, несомненно не ждущий добра, входит ощупью в комнату фрекен и, войдя, стоит там, чувствуя себя виновным в ее несчастии при катании с горы. При виде его у нее на глазах выступают слезы, эти месяцы до неузнаваемости изменили его лицо, она взяла его за руку и подвела к стулу. Нет, он решительно, ни в чем не виноват, как это он может думать такие глупости! Наоборот, она благодарит его за то время, которое они вместе провели тут в санатории, и прибавляет:
— Я часто думала о вас, мне так вас жаль, мне до такой степени вас жаль, что вы так страдаете. Но неужели же во всем свете нет ничего, что могло бы помочь вам, как вы думаете? Вы такой молодой и такой бодрый, вы еще преодолеете это.
— Я слышал, что ваше поранение очень тяжелое, — сказал в ответ Мосс.
— Нет, вовсе это рана не серьезная, посмотрите сами.
— Да, я вижу, подбородок разбит наискось. Да, это большое несчастие.
Фрекен, может быть, ничего не имела против того, что Мосс это сказал, и что он чувствовал себя отягощенным своей виной, но именно потому-то ей доставляло удовольствие утешать и ободрять его:
— Полно! Вам не надо думать ни о чем, кроме того, чтобы поправиться и быть опять бодрым и здоровым. Что там об этом говорить! Маленький розовый шрам никакого мне вреда не делает! Вот что, послушайте, возьмите вот это! Положите в карман. Не благодарите, пожалуйста.
— Это что такое? — спросил Мосс. — Это деньги?
— Послушайте, это все равно, что ничего! — воскликнула она возбужденно. — Вы доставите мне этим радость.
— Благодарю вас, — сказал он, — мне деньги не нужны.
— Они могут пригодиться вам. Посмотрите же, их так немного.
— Но они не нужны мне, фрекен.
— Я не понимаю вас, — говорит она разочарованно.
— Я в числе тех, кто попадает на казенное содержание, — мрачно пояснил Мосс. — Я получил место на казенном иждивении.
— Вот как? — спросила она наивно. — Что значит место? Должность какуюнибудь?
— Да, легкую должность. Я должен только ходить с трещоткой и кричать: «Нечисто, нечисто!»
Фрекен уставилась на него, совершенно сраженная, и прошептала:
— Неужели вы… — Она запнулась.
— Мосс кивнул утвердительно головой, поднялся и выбрался ощупью из комнаты…
Кому всех труднее было пережить отъезд Мосса, это, разумеется, Самоубийце.
Он тоже попытался было сунуть тайком денег слепому в карман, а когда это не удалось, долго бранил его, осыпая множеством обвинений и бранных слов:
— Я не понимаю, что господь бог думал делать с таким человеком здесь на земле! И если я вас называю человеком, то это только для того, чтобы не заходить слишком далеко, но это совершенно не выражает моего действительного мнения.
— Надбавьте еще, — сказал Мосс.
— Нечего мне надбавлять, — ответил Самоубийца, но все же продолжал. Его точно прорвало, и он продолжал и продолжал говорить без удержу, так что охрип и перешел пределы возможного: — Я вам все время говорил: вы полны желчи, желчи и злобы, и упрямства. Я не удивлюсь, если окажется, что вы наслаждаетесь тем, что покидаете мир, которого не можете больше видеть, тогда как мы присуждены к тому, чтобы продолжать ходить тут среди красот природы. Это похоже на вас. Куда это вы теперь едете? Неизвестно, чего вы натворили, бог знает, может быть, вас везут прямо под арест.