Бювуар оглянулся по сторонам. Изабелла Лакост с преувеличенной сосредоточенностью работала на компьютере, а агент Иветта Николь подчеркнуто обособилась в дальнем конце стола, как на острове, с которого она молчаливо взирала на материк, каковым являлся старший инспектор Гамаш.
— Он что-то видел? — спросил Гамаш.
— Я спрашивал. Но он заявил, что как профессионал был настолько сосредоточен на самом процессе съемок, что практически не замечал ничего из того, что происходило вокруг, а потому был не меньше всех остальных удивлен, когда Сиси вдруг неожиданно упала. Однако при этом он утверждал, что так как его работой было снимать Сиси и только Сиси, камера была все время сфокусирована исключительно на ней.
— Тогда он наверняка должен был что-то видеть, — заметил Гамаш.
— Возможно, — неохотно признал Бювуар, — но ведь он мог не понять, что именно он увидел. Ведь Сиси не закололи ножом, не ударили дубинкой и не задушили. Если бы это было так, он бы, несомненно, отреагировал. Но ведь что произошло? Она всего лишь встала и дотронулась до стула, который стоял перед ней. В этом нет абсолютно ничего необычного и уж, конечно, ничего угрожающего.
С этим утверждением трудно было не согласиться.
— А почему она это сделала? — спросил Гамаш. — С одной стороны, ты совершенно прав. Никто не обратит внимания на то, что женщина встала, прошла пару шагов и дотронулась до впереди стоящего стула. Но, с другой стороны, согласись, что это все-таки довольно странный поступок. Кроме того, утверждение Петрова, что он все время был занят исключительно фотографированием, не подкрепляется ничем, кроме его собственных слов.
— Вы правы, — согласился Бювуар, который уже отогрел замерзшие руки у печки и потянулся к кофейнику. — Но он явно хотел помочь следствию. Возможно, даже слишком явно, — задумчиво добавил он. В мире Бювуара любой человек, проявляющий во время расследования излишний энтузиазм, автоматически становился подозреваемым.
Эмили Лонгпре накрывала стол на троих, складывая и разглаживая полотняные салфетки гораздо тщательнее, чем они того требовали. В этих автоматических, монотонных движениях было что-то успокаивающее. Матушки еще не было, но она должна скоро приехать. Судя по часам, висевшим на стене в кухне, полуденные занятия медитацией, которые она проводила в своем центре, скоро закончатся.
Кей легла вздремнуть, но сама Эм никак не могла расслабиться. Вместо того чтобы, как обычно в это время, спокойно пить чай, просматривая свежий номер «La Presse», она протирала корешки кулинарных книг, поливала цветы, которые совершенно не нуждались в поливе, и вообще занималась чем угодно, лишь бы хоть как-то отвлечься от обуревающих ее мыслей.
В большой кастрюле варился гороховый суп. Эмили попробовала его, убедилась, что соли и специй достаточно, и тщательно помешала. Генри терпеливо сидел у ее ног, гипнотизируя кастрюлю своими выразительными карими глазами, как будто надеялся на то, что сила его воли все же заставит аппетитную баранью косточку вынырнуть из супа и прилететь прямо ему в пасть. Эм переходила с места на место, и он, виляя хвостом, неотступно следовал за ней повсюду, стараясь непременно попасться ей под ноги при первой же возможности.
Кукурузный хлеб был замешан и готов к отправке в духовку. К приезду Матушки он как раз испечется.
Как и предполагала Эмили, полчаса спустя к дому подъехала машина. Матушка выбралась из нее и уверенным, несмотря на совершенно обледенелую дорожку, шагом направилась к двери. Она не боялась поскользнуться. Как сказала однажды Кей, ее центр тяжести располагался настолько низко, что она не смогла бы упасть, даже если бы очень захотела. Правда, Кей также утверждала, что утонуть Матушка тоже не сможет. По какой-то непостижимой для Эм причине, Кей никогда не надоедало подтрунивать над Матушкой, рассуждая о том, каким образом та сможет все же однажды встретиться с Создателем. Матушка парировала все эти иронические выпады тем, что она, в отличие от некоторых, по крайней мере, с Ним встретится.
Теперь три старые подруги сидели за кухонным столом, на котором стояли тарелки с горячим гороховым супом и лежали ломти свежеиспеченного кукурузного хлеба. Он был настолько теплым, что сливочное масло тотчас же таяло и впитывалось в него. На кухне было тихо. Даже Генри смирно свернулся под столом, уповая на то, что ему все же перепадет какой-то аппетитный кусочек.
Десять минут спустя, когда приехал Гамаш, еда по-прежнему стояла на столе, остывшая, но нетронутая. Если бы старший инспектор, перед тем как зайти в дом, украдкой заглянул в боковое окно, он бы увидел сидящих за кухонным столом трех пожилых женщин, взявшихся за руки и погруженных в молитву, которой, казалось, не будет конца.