Это была его голубая мечта, цель всей его жизни: пройти через барьер. В своем вечном поиске новых материалов Темистокл заинтересовался светящимися камнями Вырви-Глаза. Поняв, что он не может к ним подобраться из-за невыносимо яркого света, он обратился к одному из Прозрачников, которых уже лет четыреста никто не видел! И Прозрачник передал своему ниспосланному провидением визитеру кусочки этих светящихся камней.
Темистокл назвал этот минерал Люминесценцией и с жаром принялся за исследования, убежденный, что заполучил в свои руки уникальный материал. И был прав! Прозрачник же, отлично понимая, какую неожиданную возможность предоставил ему Темистокл, чуть позже сделал ему предложение, от которого ученый не мог отказаться: а именно обменять секрет трансмутации на любовное чувство какой-нибудь юной особы. Темистокл тут же помчался в Обрывистые горы, усыпил там юношу, собиравшегося обручиться, и притащил его в Вырви-Глаз.
Нюхач сделал свое черное дело, навсегда лишив молодого человека возможности испытывать чувство любви, в обмен передав Темистоклу секрет Прозрачников: Коксо, древний Нюхач, разработал удивительный рецепт, позволяющий превращать материю в частицы!
Можете себе представить, насколько счастлив был Темистокл, увидев, как после долгих лет изысканий его исследования сделали такой гигантский скачок…
— Вы хотите сказать, это не было блефом? Рецепт и впрямь существовал? — удивилась Окса.
— Да, Окса, — просто ответил Нафтали.
— Вы… а вы случайно не знаете состав? — полюбопытствовала Юная Лучезарная.
— Знаю…
Драгомира не сдержала возгласа удивления. Остальные Беглецы заерзали на стульях, взволнованные этими откровениями и желая услышать продолжение.
— Рецепт, который вручил в тот день Прозрачник Темистоклу, был не полным. С течением веков сведения затерялись… Но Прозрачник точно знал две основных составляющих: кубик Люминесценции размером три на три сантиметра и восьмушка крови изготовителя, то есть двенадцать с половиной центилитров. С третьим же ингредиентом как раз было не так ясно: речь шла о растении, чьи корни, листья и стебель нужно было истолочь, и эта кашица становилась катализатором для двух предыдущих составляющих. Но Прозрачник решился вручить Темистоклу четвертый ингредиент: маленький бесценный флакончик.
— И что в нем было? — затаила дыхание Окса.
— У Прозрачников, после того, как они всасывали любовное чувство несчастных жертв, наступал краткий период эйфории. И, как ни странно, это состояние вызывало истечение из остатков их носа черной липкой субстанции. В маленьком пузырьке, переданном Темистоклу, содержался этот мерзкий гудрон, вытекший из ноздрей самого Коксо четыреста лет назад!
— Отвратительно! — вскричала Окса.
— Потрясающе… — добавил Тугдуал.
— Омерзительно! — вставил свои пять копеек Гюс. — Напоминает «гормон любви»!
— Это еще что? — сузила глаза Окса.
— Ученые вплотную занимаются этой темой: вроде бы, когда человек влюбляется, тело выделяет стимулирующий гормон, похожий на сильный наркотик. Бывает даже так, что люди впадают от него в зависимость. Это очень напоминает то, что происходило с Прозрачниками, нет? Но самое крутое — этот гормон можно учуять!
— С ума сойти! — прокомментировала Окса.
— Очень верно подмечено, — добавил Нафтали. — Ты очень правильно вычленил проблему, Гюс. Прозрачники были зависимы от человеческого гормона любви.
— Но почему вы сказали, что «субстанция» Коксо была бесценной? — не отставала Окса. — Чем она отличалась от выделений других Прозрачников?
— Коксо был гениальным изобретателем…
— Безумным колдуном, ты хочешь сказать! Полным психом! — перебила Драгомира. — Я читала о нем в Мемотеке! Он был совершенно бессовестным и безгранично жестоким!
— Верно… — сдал назад Нафтали. — И я если говорю, что он был гением, то лишь потому, что он сумел добиться успеха там, где другие не смогли! Это был гнусный персонаж, я вовсе его не защищаю, но он первым сумел контролировать трансмутацию. И когда эстафету принял Темистокл, четыреста лет спустя, ему пришлось много лет трудиться, не покладая рук, чтобы добиться результата…
— Он, в конце концов, нашел недостающий ингредиент? — перебила Окса. — И это Горанова, так?