— И как ты сейчас себя чувствуешь? — ласково спросил Абакум.
— Сейчас? Ты правда хочешь знать, как я сейчас себя чувствую?
— Да, — просто ответил Абакум.
— Ладно. Видите дождик за окном?
Все повернулись к окну. Площадь заливали водопады воды. Миг спустя грянул гром, сотрясая стекла.
— Я себя чувствую, как нынешняя погода: во мне слез столько, что в них можно утонуть, — дрогнувшим голосом сказала Окса. — Я несчастна. Несчастна и зла. Настолько зла, что вот-вот взорвусь.
Четверо взрослых смущенно переглянулись. Они отлично понимали, до какой глубины страдания довели девочку своим пренебрежением, и явно сильно об этом сожалели.
Достаточно было на нее поглядеть, чтобы понять, насколько Окса переполнена эмоциями, которые почти не могла сдерживать, и которые выплескивались через край, поскольку никто не удосужился облегчить ее боль.
Сделанного не воротишь, как уже сказал Леомидо… Лицо Оксы осунулось и было пугающе бледно. В ее глазах сверкали готовые пролиться в любой момент слезы, и она еще совсем обгрызла ногти — почти до мяса.
Вот уже несколько дней девочка подавала совершенно явные сигналы о своих страданиях, переходя от смеха к плачу, от горячего энтузиазма к полнейшей депрессии. Сейчас это стало пугающе ясным и ее отцу, и остальной родне. Но больше всего их удивила ее ярость. Чудовищная ярость, черная и жгучая, совершенно не свойственная Оксе.
Павел подошел к дочери, встал перед ней на колени и положил руки ей на плечи.
— Нам очень жаль, что так случилось, — произнес он самым ласковым голосом. — Пожалуйся, не злись. Ты права, мы не обращали внимания на твои вопросы, но мы все тебе объясним в нужное время. Еще слишком рано…
— СЛИШКОМ рано! — снова вышла из себя Окса. — Но вы сказали уже СЛИШКОМ много, и теперь не имеете права оставлять меня в неведении, будто я не в состоянии ничего понять!
С этими словами она взметнулась как фурия и, упершись кулаками об стол, поочередно оглядела взрослых горящими глазами. При виде их молчания и полного отсутствия реакции, девочка почувствовала, как волна кипящего бешенства перекатывается из ее израненного сердца в голову.
Это ощущение было уже ей знакомо по стычке с Варваром в туалете, в начале учебного года. Окса опустила глаза, пытаясь успокоиться. Тщетно! Она с ужасом смотрела, как стоящая перед ней чашка с горячим шоколадом взлетает над столом и впечатывается в стену, по пути облив Драгомиру. От удара чашка раскололась, и на стене образовалось коричневое пятно.
— СМОТРИТЕ, ЧТО Я ИЗ-ЗА ВАС НАДЕЛАЛА!! — взорвалась Окса. Резко развернувшись, она пулей выскочила из кухни, ее сердце грозило разорваться от почти невыносимой тяжести.
Отец нагнал дочь в коридоре, где большое зеркало готовилось пережить ту же участь, что и чашка.
— Ты что, решила все в этом доме перебить? — процедил он сквозь стиснутые от гнева зубы.
— Отстань, папа! Отстаньте от меня все! — Окса яростно пыталась вырваться из крепкой хватки отца.
Ей удалось это сделать рывком настолько сильным, что она потеряла равновесие и упала. И это удвоило ее ярость.
— А теперь немедленно успокойся и выслушай меня! — взорвался Павел. — У нас сейчас непростой период, и мы пока что плохо владеем ситуацией! То, что происходит, весьма непросто для всех нас, уж поверь. Так что не усложняй положения еще больше, будь любезна!
— Все слишком сложно, чтобы объяснить девчонке, да? Ну, так не нужно было вообще мне ничего рассказывать! Это вы виноваты в том, что случилось с мамой! НЕНАВИЖУ ВАС!
Окса орала во всю глотку, рискуя сорвать голосовые связки. Ярость душила ее, девочку всю трясло от гнева.
Из кухни Леомидо и Абакум смотрели на нее с болью, пораженные ее отчаянием. Драгомира сидела, закрыв глаза, бледная и неподвижная.
Павел протянул Оксе руку, чтобы помочь ей встать.
Девочка проигнорировала его жест, вскочила и помчалась к себе в комнату, давясь едва сдерживаемыми рыданиями.
Яростно прилепив к двери снаружи табличку, запрещающую входить, Окса бросилась на кровать. Сердце ее было вдребезги разбито.