Но я в последние недели не читала газет, витала в облаках, и до меня даже не сразу дошел смысл сказанного.
— Война? Но с кем? Из-за чего?
— С Германией, разумеется. Мы должны поддержать союзников, Англию и Францию.
— Но послушайте, что же теперь будет? Всех мужчин заберут на фронт? — я сама поразилась тому, как нелепо прозвучал мой вопрос.
— Многих, Китти, — Алексей говорил серьезно и даже не пытался меня уколоть. — И я тоже пойду, как военный инженер. Не призовут — пойду добровольно.
— Но как же? Вы же не поддерживаете... Зачем Вам это? — я говорила бессвязно, мысли метались, и я не могла понять, что хочу сказать на самом деле.
— Именно потому, что не поддерживаю. Потому, что там будут нужны такие какие, как я. Ах, Китти, какие возможности открываются, какие дела нам теперь предстоят!
Я стояла у окна, застыв на месте, и не могла прийти в себя. Негромко хлопнула входная дверь, в комнату вошла тетушка:
— Ах, либхен, у Лукацких был их племянник, прапорщик запаса, он сказал... — тетушка осеклась на полуслове.
— Добрый вечер, Клара Генриховна. Боюсь, что я привёз те же новости.
Москва, 14 июля 1914 года
Вечером Алексей ждал меня у выхода из здания телефонной станции. Я была удивлена. Но еще больше меня поразило, как горят его обычно холодные черные глаза.
— Ах, Китти, Вы должны непременно пойти сейчас со мной.
— Но что происходит? Уже поздно, и тётя Клара будет волноваться...
— Сейчас сами увидите...
Алексей бесцеремонно схватил меня ха руку и буквально потащил за собой. Только сейчас я заметила, что несмотря на поздний час, на улице собралась много людей. Воздух казался наэлектризованным, как будто вот-вот разразится гроза. Но было в этом что-то еще, что-то, чего я не могу понять и тем более описать, но что-то очень тревожащее и одновременно пьянящее.
Рука Алексея крепко сжимала мою руку, но в этом жесте не было ничего романтического. Словно Алекс стал моим проводником в этом бушующем море.
Я всегда боялась толпы, и сейчас тоже была напугана. Хотя публика казалась приличной, всё больше интеллигенция, студенты. Где-то далеко впереди раздавались крики "Да здравствует Сербия!" Кто-то начал петь гимн, остальные его подхватили. Нас буквально несло людским потоком. И самое страшное — я как будто потеряла собственную волю. Собравшись вместе, мы будто стали единым организмом, готовым во всю глотку кричать "Ура!" и "Да здравствует!" Я была там, я двигалась, я кричала вместе со всеми и рукоплескала ораторам, слов которых даже не понимала. И все это время Алексей находился рядом со мной, я чувствовала тепло его руки, видела злую улыбку.
Но я решительно не понимала, что происходит и чем так доволен Алексей.
— Вы улыбаетесь? Вас забавляет происходящее?
— Ну что Вы, Китти! Нет, ничего забавного в этом нет, но посмотрите, как люди сбрасывают с себя эту вечную апатию, это унылое оцепенение... Значит, им просто нужна идея, за которой они охотно пойдут...
— Бросьте, не поддержат они вашу революцию.
— Это сейчас не поддержат, но поверьте, эта война многое изменит...
Но меня этот патриотический угар и воинственный задор всё же беспокоит.
Частичная мобилизация
Москва, 17 июля 1914 года
Утром получила письмо от С., но мне пришлось несколько раз перечитать его, чтобы вникнуть в смысл. Весь город взволнован происходящим. Вокруг только и разговоров, что о сербско-австрийском столкновении, и о нашем вмешательстве, и о возможной длительности военных действий.
За завтраком дядюшка читал газету, бесконечные заметки о сочувственных Сербии манифестациях — в Петербурге, Киеве, Одессе. Объявлена частичная мобилизация, и сердце мое замирает, потому что я снова думаю о том, о ком думать бы не стоило.
Вечером Алексей снова встречал меня со службы. Снова улицы запрудила толпа, мы буквально влились в нее, и двигались в этом потоке рука об руку. Мы все были возбуждены, как будто предстояли спортивные состязания. рука Алексея была горячей, и мне казалось, что я ощущаю, как пульсирует его кровь. Да, пульсация, вот правильное слово, потому что оно описывает и то, что происходило вокруг нас. Словно пульсировало огромное сердце города.
С импровизированной трибуны выступал оратор — совсем молодой, возможно, студент. Я не слышала его речь, только какие-то отрывки, что-то прекраснодушное, про славянское братство, веру и Отечество. Но толпа слушала жадно, периодически доносились одобрительные выкрики. И как и накануне, я не могла не поддаться общему настроению.