Но сегодня случилось кое-что ещё. Я взглянула на Алексея. Он не кричал вместе со всеми, но я видела, что он возбуждён не меньше, чем окружавшая нас толпа. Ах, как горели его глаза! Алекс словно почувствовал мой взгляд. Он наклонился ко мне и поцеловал. И этот поцелуй не был похож ни на что из того, что случалось со мной ранее. Эти почти невинные поцелуи украдкой с гимназистами, которые, кажется, сами толком не знали, что делают...
Нет, это был поцелуй властный и жадный, почти болезненный, оставляющий мучительную жажду чего-то большего. Поступок, определенно нарушающий все мыслимые правила и приличия, но я не сожалею о нем ни минуты.
Мне хотелось, чтобы этот поцелуй продолжался вечно — или хотя бы столько, на сколько у меня хватит дыхания. Но толпа вокруг снова взревела — на сей раз запели гимн — и Алекс отстранился.
— Пойдём, — коротко бросил он, и снова повёл меня через толпу, но на этот раз — на тихую улочку.
Только тут я поняла, что в последние полчаса мне как будто не хватает воздуха, а теперь я могу дышать свободно.
— Ах, Китти! Ты ведь это тоже ощущала?
— Да, — ответила я, хотя не совсем понимала, что он имеет в виду.
— Грядут перемены, я это чувствую! Нам придётся расстаться, и я не знаю, когда мы встретимся снова, но поверь, нас ждут великие дела!
Он ещё говорил что-то, с таким запалом, как будто пытался меня в чем-то убедить. Но я сама не понимала, что чувствую, что вижу, что происходит вокруг, и просто не могла ему отвечать.
Москва, 24 июля 1914 года
Сегодня попрощалась с А. Он уезжал в Одессу, оттуда, вероятно, уже на фронт. Я бы даже не узнала в об этом. Хотя тётушка слышала об этом еще позавчера от общих знакомых, мне она не сказала ничего. К счастью, Алексей передал мне на службу записку, и я смогла уйти пораньше, договорившись с Лиззи. Она, конечно, нафантазировала себе романтическую историю, вообразив, что А. — мой жених, но я не стала ее разубеждать.
— Ах, как это романтично! — повторила Лиза.
— Не очень, скорее, печально.
— Почему же?
— Лиззи, это война, его могут убить.
— Ах, глупости какие! Вот увидишь, война скоро закончится, а твой жених вернется героем!
Хотела бы я говорить о скорой победе с такой же уверенностью, но не могу. Мне почему-то кажется, что эта война действительно изменит всё. Неужели и на меня повлияли безумные идеи Алекса.
На вокзал я всё равно чуть было не опоздала. Алекс ждал меня на условленном месте. Он казался спокойным, но я уже знала, что на дне его холодных черных глаз прячутся демоны, и не была уверена, что он может ими управлять.
Я остановилась. Сейчас, когда Алекс был так близко, я просто не знала, что сказать.
— Ты всё-таки пришла, — небрежно бросил он, как будто я могла поступить иначе.
— Я не могла не попрощаться.
— Христианский и патриотический долг, не так ли?
— Зачем ты так? Алексей, послушай ... — Мы перешли на "ты" так естественно, что я сама не заметила этого. Но это единственное, что далось мне легко. А то, что я хотела сказать сейчас, должно было изменить многое. — Послушай...
— Не говори ничего. Ты сейчас начнешь объясняться и придумывать чувства, которых никогда не испытывала, только потому, что это так романтично. Или что еще хуже — из жалости, долга и бог знает еще каких причин. Но я буду жалеть, если не сделаю этого.
Алекс поцеловал меня, и в этом поцелуе не чувствовалось любви, только ярость и жажда обладания. Мне было больно, но и прерывать поцелуй я не хотела.
Алекс отстранился от меня:
— Простите, Китти. — Он снова перешел на "вы". — От волнения я наговорил вам много глупостей. Я не вправе ни о чем Вас просить. Но обещайте, что будете вспоминать обо мне.
Я протянула ему конверт.
— Обещаю, если Вы будете вспоминать обо мне.
— Что это? — Алекс открыл конверт и улыбнулся. Эту фотографию я сделала несколько дней назад в ателье, заказав несколько экземпляров. Один снимок я отправила С.
— Что ж, полагаю, ваш унылый профессор получил такую же. Но знаете, меня это нисколько не расстраивает, потому что сейчас Вы всё-таки здесь, со мной, а не в Лондоне. — Он подмигнул мне, склонился к моей руке, слегка коснулся губами и негромко сказал "Прощайте!"
— Прощайте! — ответила я. Алексей коротко поклонился, и вот я стою и смотрю, как его силуэт отдаляется, растворяясь в вечерних сумерках.
Переезд
Одесса, ноябрь 1914 года