Перед помостом стоял маленький мальчик, который привлек ее внимание. Он выглядел ужасно грустным, подавленным, смотрел на нее полными грусти глазами. Его одежда истрепалась, а тело говорило о том, что голодал он не первый день. Но в нем не было никакой ненависти. В руках он держал белую садовую ромашку с крупными лепестками, изрядно истрепавшимися и помявшимися, словно он прятал ее в кармане. Мальчик натянуто улыбнулся ей, и Ровенна ответила тем же. Он поднял вверх цветок и положил его на краешек помоста. Ро еле сдержала слезы умиления от доброты этого ребенка.
Толпа вдруг взревела аплодисментами и одобрительными возгласами. Ровенна повернула голову вправо, в сторону крепости. На небольшом балкончике, где разместили богатое кресло с высокой спинкой, появился Фабирон Монтфрей. Он окинул толпу мягким, почтительным взглядом и обаятельно улыбнулся, но Ро знала, сколько лицемерия скрывается за этими улыбающимися губами. Фабирон взмахнул рукой, уселся на свой трон, положив ногу на ногу, и приготовился смотреть представление.
На эшафот поднялся морщинистый мужчина в сером сюртуке и палач с закрытым черной тканью лицом. Только маленькие черные глазки сверкали в двух круглых дырочках. Ровенне стало так противно, что захотелось сплюнуть, но она продолжала поддерживать бесстрастную маску. Люди не должны видеть, как ей страшно. Эрцгерцог не должен учуять ее страх. Все должны с восхищением вспоминать, что пленница не проронила ни единой слезинки и не издала ни единого слова. Чего и стоило ожидать от графини Ровенны де Гердейс!
Серый Сюртук встал по одну сторону от нее, палач – по другую. Сюртук поднял руку вверх, призывая публику умолкнуть, и громко провозгласил:
— Перед вами государственная преступница, графиня Ровенна де Гердейс. Она обвиняется в шпионаже и передаче ценной информации нашим врагам в Цирнисе!
Толпа возмущенно охнула, хотя большинство из них были простолюдинами и даже не знали, что такое шпионаж. Однако ненависть, с какой морщинистый сказал это, передалась им, как импульс. Вдруг кто-то из толпы крикнул: «Она изуродовала мою мать!». Сочувствующие этому человеку люди подобрали маленькие камни, валяющиеся под ногами, и бросили их в Ровенну. Она стиснула зубы, когда несколько камней попали в цель: в ключицу, в щеку, в ногу и живот. И хотя было не так уж больно, все-таки это не булыжники, но чувствовать столько злобы, направленной на нее, было невыносимо. Она прикусила щеку изнутри, чтобы не расплакаться.
Серый Сюртук вновь поднял руку, призывая толпу успокоиться. Ровенна заметила, как он напыжился от удовольствия. Очевидно, подобная реакция людей его только радовала. Ро посмотрела в ту сторону, откуда крикнули про мать. Юношу, с чьей головы слетел капюшон и которого Ро без труда узнала, уводили с площади гвардейцы. Очевидно, Фабирон Монтфрей не хотел придавать огласке историю с Намарой Лестройн.
— Суд Элитарии приговорил заключенную к казни через отсечение головы гильотиной. Приговор привести в исполнение немедленно!
Ровенну повернули спиной к толпе, и ее сердце упало в пятки. Тяжело было храбриться, пока она не видела орудие казни, но стало совсем невыносимо, когда под пепельным небом хищно сверкнуло начищенное до блеска лезвие гильотины. Она с трудом проглотила застрявший в горле комок.
Ее толкнули в спину так, что она едва не упала. У нее не было времени посмотреть на балкон, но если бы она все же взглянула туда, то увидела бы самодовольную усмешку Эрцгерцога.
Ровенна деревянными ногами прошла за гильотину, не сводя глаз с лезвия. Она никогда не видела, как это работает, но могла себе представить, что ничем хорошим для узника процедура не заканчивается. Палач поставил перед гильотиной корзину, и Ро на секунду представила, как ее голова катится туда, плюхается в нее, разбрызгивая кровь, глаза продолжают моргать, а рот – шевелиться. Кто-то говорил ей, что если отрубить голову курице, она будет еще бегать по двору несколько минут. Что, если ее голова подмигнет кому-то на прощание?