— Я не болею, — обиженно заявила она и еще плотнее запахнула халат. — А вы, похоже, пьяны.
— Не настолько, как хотелось бы, — ответил он, аккуратно пригубив молоко. Может, его поведение и оставляло желать лучшего, но изящности движениям было не занимать.
Повисло неловкое молчание, но Люциен, кажется, не замечал этой неловкости. Спокойно дожевывал пирог, запивая молоком, и смотрел куда-то в сторону. Не зная, куда себя деть, девушка переминалась с ноги на ногу, и, в конце концов, решила уйти.
— Еще раз прошу прощения за то, что потревожила вас, милорд. Я пойду в свою комнату. Доброй ночи.
— Ага. — Ни единого взгляда на прощание. Взял из вазочки одну салфетку и вытер руки, уделяя внимание каждому пальцу.
Лиссарина повернулась, чтобы уйти, и даже сделала два шага, как вдруг ткнулась носом в чью-то крепкую грудную клетку. От боли вскрикнула и прижала к лицу ладонь. Подняла глаза вверх и увидела Фабирона Монфтрея, взявшегося из ниоткуда.
Еще за ужином она заметила, что Люциен – точная копия своего отца. Точнее, когда он разменяет пятый десяток, то станет полной копией. Фабирон был такой же светло-русый, только волосы длинные, забранные в низкий хвост. Льдисто-голубые глаза смотрели строго и требовательно. Он привык отдавать приказы и всем управлять, и это четко просматривалось в движениях рук, манере говорить, скупой улыбке и взгляде, от которого бросало в дрожь.
— Прошу меня простить, — он кинул быстрый взгляд на Люциена, — я, кажется, помешал тайной встрече.
— Что? Нет-нет, что вы, это не то, что вы поду…
— Вот именно, — заявил Люциен, сложив руки на груди. — Мог бы выбрать момент поудачнее.
Отец и сын обменялись мрачными взглядами. Лиссарина чувствовала, что ее здесь быть не должно, что она случайно стала предметом противостояния, в котором не хотела участвовать. Только слухов, клеветы и пересудов не хватало ей для полного счастья.
— Раньше тебе хватало совести не приводить шлюх в дом. А теперь что, кухарка будет находить их следы на кухне и докладывать мне?
— О, боюсь, что в этот раз ты сам привел ее в дом, папа, — улыбнулся Люциен невинной улыбкой. — Это же воспитанница графини.
— Что? — он быстро повернул голову и склонился вниз, приблизив глаза к лицу Лиссарины. — Боги, как неловко. Что же я за гостеприимный хозяин, если даже не могу без очков разглядеть свою маленькую гостью. Простите меня, мисс…?
— Эйнар, — сквозь стиснутые зубы пробурчала Лиссарина.
Гнев редко овладевал ею, но сейчас она негодовала и злилась так сильно, что заболели десны. Никто и никогда не называл ее шлюхой. И уж тем более она бы не подумала, что услышит это от Фабирона Монтфрея, идеального Эрцгерцога, на которого молится страна.
— Так вот, мисс Эйнар, надеюсь вы будете столь великодушны, чтобы простить старика. Слепота и темнота – не лучшие товарищи, когда дело касается поспешных суждений, вы так не считаете? Не держите на меня обид, иначе моя совесть не даст мне уснуть, а я так устал, что валюсь с ног.
Люциен фыркнул, но воздержался от комментариев.
Лиссарина посмотрела в глаза Фабирона как можно серьезно, давая понять, что не позволит подобного обращения к своей персоне, сколь бы ничтожна она ни была в сравнении с его положением. Что любая девушка заслуживает простого человеческого уважения, независимо от того, бедна она или богата. Что она ни капли не верит, будто он ее не узнал. Скорее уж, он и не обратил на нее внимание во время ужина, не удосужился запомнить кого-то настолько крошечного.
Но Фабирон смотрел на нее дружелюбно и даже слегка улыбался, словно правда извиняясь, и если он и разглядел что-то в ее глазах, то виду не подал. Лиссарине оставалось только смириться.
— Думаю, забыть об этом неловком случае в моих силах. Я не держу на вас зла, Ваша Светлость. Если вы позволите, я бы хотела вернуться в свою комнату.
— О, разумеется, — Фабирон посторонился, освобождая дорогу, но, когда Лиссарина уже держалась за ручку двери, окликнул ее. — Мисс Эйнар, у вас интересный цвет волос. Редкий.
— Седина – это ничуть не интересно, Ваша Светлость. И далеко не редкость.
И закрыла за собой дверь, прежде чем поступит ответ. И, должно быть, это можно расценить как грубость, но ей было все равно: ее только что за глаза обозвали таким оскорбительным для истинной леди словом. Могла же она позволить себе крошечное возмездие?