— Такой великий день, — засмеялся Робейн, и волосы заколыхались еще сильнее. — Ты всегда праздновал его лучше, чем свой собственный день рождения. Кстати, ужасно выглядишь.
— Плохо сплю в последнее время, — нахмурился Люциен и пожалел, что не удалось пронести за черту бутылку. Сейчас бы не помешало сделать глоток, потому что внутри все съежилось от осознания, что эта встреча может быть последней. А затем в том месте, где он хранил самые лучшие чувства в отношении Робейна, останется только рана, с которой ему уже удалось сжиться за неделю. И которая будет саднить с новой силой, как только он вернется в обычный мир.
— Снится моя казнь? Я же говорил: не стоило тебе ее видеть. Ты впечатлительный.
— Но я должен быть ее увидеть. И поддержать твою маму.
— Она в порядке? — Лица Робейна коснулась тень беспокойства. — Я не могу покидать пределы этого кладбища. Она не приходила сюда. Я волновался, вдруг с ней что-то случилось.
— Она заболела. — Люциен сжал кулаки и снова разжал их, ощущая собственное бессилие и вину. — Перестала есть, ушла в себя. Сестра увезла ее в Триорн, сказала, что позаботится о ней, но сейчас я думаю, что мне стоило самому…
— Ты все сделал правильно, — Робейн снова улыбнулся. Как всегда по-доброму, заботливо. Лулу пришлось прикусить щеку, чтобы проклятые слезы не навернулись на глаза.
Какое-то время они сидели молча. Тело Люциена покалывало, сказывалось долгое пребывание за Чертой. Скоро из носа потечет кровь, а если даже после этого он не выйдет в реальный мир, то упадет в обморок и рано или поздно умрет за Чертой. Хуже участи не придумаешь. Тело сгниет за несколько секунд и вылетит в реальность, как ядро из пушки, а во время перехода остатки истлеют и превратятся в прах. Ветер его развеет. Не останется ничего.
Хотя время и поджимало, он никак не мог заставить себя спросить то, что очень хотел узнать. Поэтому спросил о другом:
— Почему ты не можешь выходить за пределы кладбища?
Робейн удивленно посмотрел на него.
— Разве сестра не объяснила тебе, как это работает? Или ты никогда не спрашивал? А впрочем, чему я удивляюсь. Душа становится призраком, когда после смерти преступает Черту. Поэтому первое место, где мы можем бродить, это место, где умерло наше тело. Мы, если можно так выразиться, по-прежнему привязаны к телу тонкой ниточкой. Но затем тело переносят куда-то, и призрак следует за ниточкой до этого нового места. Таким образом, за Чертой у нас есть только два обиталища: место, где мы умерли, и место, где лежит наше тело.
— То есть тебя можно найти не только здесь, но и на Кидмарской площади? — уточнил Люциен, пытаясь осознать и запомнить все, что ему говорили. И хотя минуту назад пьяный мозг ничего бы не запомнил, переход за Черту отрезвил его быстрее, чем купание в ванне со льдом.
— Да. Теоретически. Но у меня нет никакого желания там появляться. Неприятные воспоминания, знаешь ли. Поэтому я брожу по кладбищу, общаюсь с новыми друзьями.
— Поэтому моя сестра иногда появляется в Рашбарде? Потому что умерла там?
— Конечно. — Робейн хлопнул его по плечу, и леденящий холод пронзил все его тело от шеи до пупка. — Я удивлен, как ты раньше до этого не додумался.
— Никогда не задумывался. Я всегда настолько рад ее видеть, что остальные мысли просто вылетают из головы.
И снова молчание. Дрожь в теле Люциена становилась все сильнее, у него затряслись руки. Так Черта тонко намекала ему, что пора бы выйти. Но он не мог уйти, ничего не узнав о причине смерти Робейна.
— Лулу, спроси уже. Я же вижу, как вопрос вертится на твоем языке.
Люциен набрал в грудь побольше воздуха. Или не воздуха. Скорее всего, за Чертой не было кислорода, не было самого понятия воздуха, но легкие что-то перерабатывали, и, по правде сказать, ему было плевать, что именно.
— Ты правда выдавал себя за принца Симиэля?