После захламленной комнаты Люциена кабинет Ваэри Монтфрей казался вычурно чистым. Словно в нем специально прибрались за секунду до того, как они вошли. Небольшой письменный стол с изящной резьбой, уютные кресла около камина, несколько книжных полок и специальный шкаф для документов. Здесь пахло корицей, и девушку слегка замутило: корицу она ненавидела с детства.
— Прошу, присаживайтесь.
Ваэри указала на одно из кресел около холодного камина, где лежали нерастопленные дрова, а сама села на второе. Тщательно разгладила складки на коленях, и было в этом движении что-то такое, что заставило Лиссарину поежиться. Тем не менее, она заняла свое место и уставилась на свои руки в ожидании беседы.
— Знаете, с детьми тяжело, — сказала Ваэри наконец, поднимая глаза. — Тебе кажется, что они всегда будут с тобой, будут в тебя верить. Но потом они вырастают и не могут оценить то добро, которое ты для них делаешь. Воспринимают все в штыки, бунтуют, сопротивляются. Поступают так, как считают нужным, ошибаются, падают, но все равно, рано или поздно, возвращаются к матерям. И только спустя какое-то время понимают, что мать – единственный на свете человек, который хочет для них лучшего. Вы меня понимаете?
Лиссарина не очень понимала, какое это имеет отношение к сложившейся ситуации, но тем не менее кивнула. Герцогиню, впрочем, не удовлетворил этот ответ.
— Вряд ли понимаете, моя дорогая, — она снисходительно улыбнулась. — Чтобы понять это, прочувствовать, нужно быть матерью. У вас, я надеюсь, все еще впереди. Но я хочу, чтобы вы понимали, как я смотрю на вещи, которые кажутся Лулу незначительными. В том числе и на вас.
«Меня только что назвали незначительной вещью или мне показалось?»
— Я не совсем понимаю…
— Милая, будем откровенны. Я тоже была молодой, и прекрасно понимаю ваши чувства. Эденваль – не тот захудалый городишко, из которого вы приехали. Вполне естественно, что вас захватили эмоции, вы почувствовали себя свободной. Вам даже могло показаться, что никаких условностей и ограничений не существует, но как бы то ни было, они есть. И к вам, как к девушке весьма невпечатляющего происхождения, простите мою прямоту, это относится в первую очередь.
— Но…
— Нет, не перебивайте меня. В этой комнате царит правило: пока я говорю, вы молчите. Все вопросы потом. Вы должны понимать: то, что высокородный мужчина может себе позволить, вы позволить себе не можете. Если Люциен захочет завести интрижку, он ее заведет. И если общество об этом узнает, никто и никогда его не осудит. Но девушка, лишь единожды навлекшая на себя подозрения, может лишиться всего и сразу.
Ваэри замолчала, оценивая реакцию Лиссарины. Лицо Рин стало каменным и белым, как у привидения. Она прекрасно понимала, к чему Ваэри клонит, как и прекрасно знала, что ее подозрения совершенно необоснованны. Они не имеют под собой никаких доказательств, потому что между Люциеном и Рин ничего не было. Ничего похожего на интрижку. Да, может со стороны и могло показаться, что их связывает нечто большее, чем просто… какие отношения? Приятельские? Уж точно нет. Рин даже не могла понять, какими именно узами она связана с Лулу, если вообще связана. Но Ваэри, кажется, не хотела слушать никаких оправданий, и Лиссарину выводил из себя тот факт, что ей нельзя возражать.
— Вы, наверное, думаете, какой я отвратительный человек. Притащила вас сюда и читаю нотации, хотя я вам не мать. Но я искренне надеюсь, что мой дружеский совет поможет вам понять одну простую истину. Вас и моего сына не могут связывать никакие отношения. Вы ему не ровня, и должны это понимать. Мне показалось, что вы очень рассудительная девушка.
— Если бы вы позволили мне…
— Дорогая, я знаю, что вы хотите сказать. Что я все себе придумала, сделала поспешные выводы, увидев вас полуголую в дверях спальни сына, и на самом деле между вами ничего нет. Я это допускаю. И ни в чем вас не обвиняю. Пока что. Я лишь хочу, чтобы вы уяснили на будущее, в каком положении вы находитесь. И в каком ужасном положении можете оказаться, если не прекратите идти на поводу у моего взбалмошного сына.
Лиссарина не знала, что сказать. Ей ужасно хотелось встать и уйти, но разумеется она не могла этого сделать. Ваэри бы со свету ее сжила. Именно сейчас, в этот самый момент, Рин увидела, как прежняя маска дружелюбной хозяйки этого дома была снята и положена полку. Перед ней была настоящая Ваэри: решительная, жестокая, не терпящая возражений и пререканий. И эта настоящая Ваэри действительно могла сделать с Лиссариной все, что угодно. По крайней мере, так казалось девушке, когда она смотрела в черные глаза герцогини.