Через двадцать минут усердного труда Лиссарина осмотрела свое творение и хитро улыбнулась.
— Думаю, у тебя все-таки будет брак по любви. По крайней мере, лорд Монтфрей сразу же влюбится в тебя, как только увидит такую красоту.
Ровенна была довольно высокой, статной, худой, но с отличной фигурой, за которой ее мать трепетно следила, запрещая есть сладости. На такой фигурке, к тому же затянутой в корсет, малахитовое платье с рукавами до локтя и лифом, украшенными черными кружевами, смотрелось невообразимо эффектно. К тому же цвет подчеркивал яркость раскосых зеленых глаз. Достаточно глубокий вырез платья оголял то, что должен был оголить, но не вульгарно, а скорее игриво. На шею она надела золотой медальон, который никогда не снимала, а на палец кольцо с крупным черным агатом. Золотистые волосы убрали от лица назад, оставив только две волнистые прядки, соорудили воздушный пучок, украшенный гребнем с такими же черными агатами, в тон кольцу, а нижнюю часть волос длиной чуть ниже талии оставили распущенными. Все было хорошо, кроме ее бледности.
— Иди сюда, — Лиссарина пощипала ее за щечки, вызывая румянец. — Перед входом покусай губы. Пусть лорд Монтфрей упадет в обморок от твоей красоты.
— Ты перечитала любовных романов, — грустно улыбнулась Ровенна. — А сама пойдешь так?
— Нет, если ты позволишь, я надену одно из твоих платьев. Они не должны были помяться, я старалась хорошо их сложить. Ты не против?
Теперь настал черед Ровенны колдовать. Она могла сделать конфетку даже из чудища болотного, а Лиссарина была не настолько плохим материалом для работы. Через десять минут Рин не могла поверить, что девушка, отраженная в зеркале, это она сама. Обычно в Геттенберге она никогда не наряжалась, тем более в платья Ровенны, но здесь ей хотелось соответствовать красоте и богатству дома. В противном случае она бы просто потерялась на фоне всеобщего великолепия.
Она была чуть ниже Ровенны, но это не помешало ей уместиться в платье (Ровенне оно все равно было слегка коротковатым). Только утянуть его пришлось потуже, потому что там, где у Ро была грудь, у Лиссарины была практически доска. Что-то в ее теле дало сбой, и когда все девушки становились мягкими и округлыми, походя на женщин, она осталась в теле ребенка. Ее единственная радость заключалась в том, что отвратительно тонкие ноги-спички не видно за подолами платьев.
Это платье было совсем новым, Ро его даже не надевала. Темно-синее платье, вырез которого покрывали такого же цвета кружева, закрывая отсутствие важной части ее тела и оставляя в качестве изюминки небольшой вытянутый овал белой кожи. Длинные пышные рукава заканчивались кружевами на запястье. По всему подолу и корсету тянулась тонкая, очень нежная и ненавязчивая вышивка, выполненная серебряной нитью. Это серебро потрясающе гармонировало с волосами, которые, несмотря на недавно исполнившиеся семнадцать лет, были полностью седыми. Кассимина говорила, что в детстве, когда родители Рин погибли, она очень сильно испугалась, и ее волосы поседели. Как, что, где и когда совершенно стерлись из ее памяти, и только серебро волос напоминало, что когда-то давно она пережила серьезное потрясение.
— Никогда не замечала, что у тебя такие глаза, словно расплавленное серебро, — Ровенна поцеловала ее в щеку, обняв со спины. — И прическу я тебе сделала потрясающую.
Забрала их назад в низкий воздушный узел с пробором на левую сторону и оставила две крупные прядки по обе стороны от лица. Конечно, на лучшее рассчитывать не приходилось, ее волосы достигали всего лишь лопаток, так что многого с ними не сотворишь. В плане красоты Ровенна была куда одареннее. По всем пунктам.
— Если уведешь у меня жениха, — улыбнулась она, щипая бледные щеки Лиссарины, — буду очень признательна.
Столовая походила на произведение искусства черно-белого цвета. Белые стены, украшенные пейзажами, мраморный пол с серебристыми разводами, напоминающими рябь на воде, высокий потолок с очередной фреской, на этот раз изображающей сюжет из народной сказки. На двух смежных стенах расположились большие окна, из которых сочился мягкий солнечный свет. Две другие стены заменили мраморные колонны; в самом верху они превращались в хитросплетение рук, которые словно бы помогали потолку не обрушиться. Вся комната, казалось, была слегка ниже уровня всего остального этажа, потому что под колоннами находились три ступеньки, и ты словно бы спускался к столу с высоты. Мебель была черной: и длинный прямоугольный стол, и буфет, и тумбочки с журнальными столиками, но несмотря ни на что ощущение мрачности не чувствовалось.